Степанов не мог скрыть удивления — такую муку принимала заключенная, а все молчит и молчит. Носилки с подсудимой ему пришлось нести. На суде были одни офицеры. Судили военным судом. Ни на один вопрос она не ответила, даже имя и отчество не назвала. И в конце отрезала: «Действия властей считаю незаконными и суд не признаю». От последнего слова не отказалась. Ее посадили на носилках. Как гневно говорила о царе-батюшке да о бесправии русского народа! Несколько раз ее хотели прервать — куда там!.. И голос звонкий, и лицо горит от возбуждения... Так и сказала, что считает свою долю счастливой — смерть за народное дело принимает! Когда после суда несли на носилках через двор, где гуляли заключенные, опять привстала. Лицо просветленное, будто боли не чувствует, и говорит громко: «Товарищи! Продолжайте дело освобождения — бейте гадов, поднимайте народ. На смену павшего борца придут сотни новых...» Заключенные кинулись к носилкам, старались пожать ей руки. Что поднялось во дворе! Кто плачет, кто кричит: «Прощай, товарищ!» Старшой перетрусил и понял, что колотушками порядка не установить. Погрозил мне кулаком, будто по моей вине поднялся ералаш, и побежал вызывать караул. От носилок заключенных оттеснили солдаты. Несколько залпов сделали...
— Убили кого-нибудь?! — быстро уточнила Эссен, и лицо побледнело.
— Да нет, стреляли холостыми... Солдат оказалось в тюрьме много — вот и оттеснили. Слава богу, до убийства дело не дошло...
— И что теперь?.. Дали ей возможность апелляцию написать?
Мария не отрывала глаз от надзирателя. И огорчалась, что не смогла в этих событиях принять участие. «Отбили бы... — лихорадочно соображала она. — Ворота бы открыли... Как? У солдат ружья бы отняли». И хотя разум охлаждал эти жаркие мечты, картины свободы зажигали сердце.
— Приходил ли адвокат?
— Да, адвоката чуть ли не силком волокли. Очень хотелось начальству, чтобы террористка пощады попросила. И, так сказать, губернатор в живых остался... Могли бы смертную казнь бессрочной каторгой заменить... Только она адвокату приказала удалиться, как и священнику. Вот и разбери эту барышню. Сквозь бинты на ноге кровь проступила, на платке — кровь. Чахотка-то последней стадии, а она все ершится да громы небесные мечет...
— Силком приводили адвоката?! — удивилась Мария, не вслушиваясь в рассуждения дядьки Степанова.
— Приводили, — уныло подтвердил он. — Сказывал же — выгнала она его, а от начальства был приказ уговорить. — Надзиратель не понимал происходившего. — Уговорить. Гм... Не в церковь сходить и не к чудотворной иконе приложиться, а о собственной жизни прошение подать! — Помолчал и по слогам для большей убедительности сказал: — О жиз-ни сво-ей...
— Молодчага-то какая! Я бы тоже ни за что выпрашивать жизнь не стала... «И чтоб вал пришел последний, вал последний роковой, нужны первые усилья, нужен первый вал, второй...»
Дядька Степанов махнул рукой. Чудная барышня — ни страха, ни робости перед начальством.
ВСТРЕЧА С ДОРОЖНЫМ СПУТНИКОМ
Дни заключения тянулись медленно. Камера, лишенная вещей, гулко передавала каждый звук. И каждый звук бил по нервам. Нет, Мария была собой крайне недовольна! Так распустить себя, так отдать нервы на растерзание тюрьмы!
Если бы были книги!.. Она всегда мечтала заняться самообразованием и на время вынужденного нахождения в тюрьме возлагала большие надежды. И все надежды рухнули — отобрали все до последнего клочка бумаги. «Капитал» Маркса забрали. Начальник тюрьмы пришел в ужас и, проклиная невежество тюремной администрации, потребовал чуть ли не расследование произвести.
Жизнь в тюрьме Мария делила на несколько этапов. Самый тяжелый — первый. Как мучилась она в первые дни заключения! Ощущение утраченной свободы причиняло боль. Картины былого — встреч, разговоров, эпизодов, — подобно видениям, окружили ее. Она так явственно представляла товарищей, слышала их голоса, что стала пугаться галлюцинаций. Жизнь казалась конченой, будто упала в пропасть и выкарабкаться не может. Нужно было окрепнуть душой...
Через неделю стало несравненно легче. Ни тоски. Ни горьких сожалений. Тюрьма больше не казалась железной машиной, способной поглотить. Нет... Появлялись силы противоборствующие. Чужая боль, чужие судьбы становятся твоими. Мария, отзывчивая по натуре, к этому состоянию пришла быстро. Жизнь стала другой. И тут помог дядька Степанов. Он приходил в сапогах с калошами в праздничные дни, неторопливо рассказывал обо всем, что творилось в тюрьме.