Время было тяжкое. В стране разразился голод небывалый по размаху. На небе ни тучки, ни облака. Земля, выжженная солнцем. Деревья почернели и сбросили листву. Великий пожар, огненный смерч пронесся над Поволжьем. За все лето не выпало ни одного дождя. Власти принимали «самые срочные меры», как со злостью говорили в народе, устраивали крестные ходы, служили днями и ночами молебны, укоряли народ в безнравственности, за что якобы господь и послал наказание. Но все было безуспешно. Выгорели не только посевы. Земля, израненная трещинами, стонала, как тяжело больной человек. Выгорела дотла и трава; все, что оставалось в природе зеленого, — все сгорело в горячих лучах солнца. Вместе с лугами погибал от голода и скот. Голод, невиданный даже в этих видавших виды краях, захватил и Самарскую губернию.
В газетах много писали о неурожае, голоде, пугали эпидемиями тифа и холеры, но реальных мер по спасению губернии не предпринимали.
С какой ненавистью смотрела Мария в газетах «Русские ведомости» или «Самарский листок» на портреты сытых и холеных дам в широкополых шляпах, увешанных массивными золотыми цепями и страусовыми перьями, позирующих на фоне бараков, построенных на скорую руку. Столовые для голодающих! Столовые были рассчитаны на полсотни человек, а голодали десятки тысяч. Страшно, как страшно смотреть на детишек! Старческие сморщенные лица, полураздетые, полуразутые. И вельможные дамы — патронессы. О большой духовной грубости, о жестокости говорили Марии эти снимки. Как им не стыдно выставлять напоказ собственное благополучие, когда детишки умирают с голода!
Мария возмущалась и кипела от негодования. Голод вступил в свои права: ежедневно в Самаре погибали от голода почти триста человек. Триста в один день! Позор... Позор... И это в цивилизованном государстве.
Ее кипучая натура не могла бездействовать. Мария устроилась на курсы подготовки сестер милосердия, чтобы затем отправиться на помощь в села, пораженные голодом и эпидемиями. На курсах барышень мало — боялись тифа и холеры. Приняли ее с радостью. С остервенением днями и ночами штудировала медицинские справочники, стараясь разыскать в них ответы на вопросы. Да разве найдешь в справочниках ответы? К тому же разнесся слух, что в деревнях начались голодные бунты. Измученные темнотой и невежеством, крестьяне, не зная, кого винить в смерти близких, стали убивать врачей и фельдшеров. К больным детишкам не пускали врачей, чурались медицинской помощи... И страшное дело — на подавление этих бунтов отчаянья и невежества власти бросили войска.
Подруги отговаривали Марию от поездки в село Екатериновка Самарской губернии, куда получила направление, но она все же поехала. Огорчения начались еще в дороге. Ехала она на телеге, которую едва тащила тощая лошаденка. Ехала по опаленной зноем земле, мимо черного леса. Леса погибали, как все живое, в это страшное лето. Особенно ее поразил дуб, одиноко стоявший на опушке леса. Гигант широко разбросал опаленные солнцем ветки, и они, словно руки голодного человека, кричали о помощи. Ветер ворошил, гремел сухим листом, тяжелым и литым, который, перекатываясь, издавал металлический звон. К дубу прижималась березка, тонкая, беспомощная. Она также не смогла удержать листву. Ветер ударялся о мертвый ствол. И дуб с обгоревшими ветвями, и чернеющий лес являли страшную картину. Вот именно так и будет на земле, когда придет конец света, — выжженная, бесплодная земля и мертвые леса, лишенные жизни.
Телега пропылилась. Колеса поднимали песчинки легким облачком, было трудно дышать. Возница оказался мрачным и злым. Посконная рубаха почти истлела на теле, обнажая худые лопатки. Курил он какую-то гадость, от которой кашлял, раздражая зловонием Марию.
Словно мираж в пустыне, на Марию надвигалась процессия. Мария протерла кулаками глаза и вопросительно уставилась на мужика. Поднимая облако пыли, по дороге медленно шли люди. Понурые. Обессиленные. По бокам на лошадях — солдаты. Покрикивали и лениво подгоняли мужиков, босыми ногами месивших пыль.
Возница, нахмурившись, натянул вожжи и, сняв рваную шапку, поклонился.
— Дорогу... Дорогу!.. — прокричал офицер и выразительно погрозил плеткой, словно не замечая, что дорога пустынна. Потом привстал в стременах и, кашляя и давясь пылью, вновь принялся кричать: — Подтянись, православные! Подтянись!..
Слов его никто не слушал. Все так же медленно плелись мужики. Кто-то бросил взгляд на телегу. И такая боль была в глазах, что девушка невольно поклонилась. Возница вновь и вновь кланялся в пояс. Долго и тяжело проходила процессия. Лица мужиков покрыты пылью. Ноги растрескались. Кое-кто поддерживал руками штаны да протирал слезившиеся глаза.