Мария выпрямилась и бросила презрительный взгляд на подполковника Маслова. Лицо порозовело от возмущения. Синие глаза потемнели. Она развернула плечи и выпрямила стан, приготовившись к отпору.
Следователь Конкин уныло чертил чертиков на бумаге. Да-с, с этой дамочкой мороки не оберешься. И подполковнику препозицию устроила, высмеяв преотвратным образом. Тоже нашел кому сантименты выкладывать... Ох уж этот народец!
— Что можете сказать о роли некого Кудрина в делах подпольной организации? Именно при его пособничестве печатались преступные издания в селе Верхние Караси, неподалеку от Екатеринбурга. Следствию известно значительно больше, чем вы думаете. Кудрин был тем лицом, которое отправляло вас в поездку на поезд пятый-бис. — Конкин блеснул фактами, почерпнутыми из донесений осведомителей, чтобы и подполковника поддержать, и дамочке дать острастку. — При вас имелся багаж, и не малый — шестьсот штук сборника «Пролетарская борьба». Может быть, сочтете нужным осветить этот вопрос — не ради себя, а ради Кудрина, человека благопристойного и ранее в подобных делах не замеченного. В противном случае отвечать по всей строгости закона будет Кудрин...
Следователь поймал одобрительный взгляд подполковника и нервно смял папиросу. Он был доволен собою.
Сволочи... Сволочи... Взывают к святому чувству товарищества, понимая его по-своему, думала в это время Эссен. Нет, тактика отмалчивания и отрицания единственно правильная. Следствию не давать никакой ниточки... Ни одного факта не признавать... В случае суда, которого явно не избежать, ибо фактов слишком много в руках этого негодяя, разоблачать преступное царское самодержавие...
Эссен задумчиво посмотрела на ротмистра Конкина, напоминавшего ей рассерженную птицу, и с завидным спокойствием сказала:
— На провокации не поддаюсь... Умею не поддаваться на гнусные инсинуации... Мне надоело пустопорожнее времяпрепровождение, и прошу отправить в камеру. — И, выпрямившись, добавила не без издевки: — Господин подполковник может посетить меня в камере, чтобы увидеть беззакония, творимые не без его благословения...
Следователь посмотрел на подполковника. Тот сидел насупленным... Не дамочка, а змея подколодная. И, поймав его взгляд, Конкин яростно нажал кнопку звонка:
— Увезти в тюрьму с сохранением прежнего карцерного режима...
Подполковник вмешался, стараясь сгладить впечатление от откровенного окрика Конкина. К несчастью, не понимает: каждый срыв, каждая промашка злоумышленницей расценивается как слабость, как отсутствие неоспоримых улик. Барышня не из тех, кто был бы напуган арестом. Тюремное заключение не будет для нее устрашением. И так сказать — привезли на допрос после девятидневного голодания и карцерного режима, а как собранна, какая ясная голова... Выросло какое-то удивительное поколение людей, готовых отрицать существующий миропорядок, людей образованных, с тонкой душевной организацией. И поэтому держать их в качестве врагов так опасно. Нужно найти нити к их сердцам... И он сказал:
— Осмелюсь заметить словами китайского философа Конфуция: «Побороть дурные привычки легче сегодня, чем завтра...» Мысль глубокая... Конечно, если вам имя это что-то говорит.
— О, весьма многое... «Уважать всякого человека, как самого себя, и поступить с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, — выше этого нет ничего». — Мария прищурила глаза и добавила: — Слова того же Конфуция, которые желательно было бы помнить...
ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ
В красноярскую пересыльную тюрьму партию пригнали поздним вечером. Было отчаянно холодно. Несколько часов партия стояла под моросящим дождем, дожидаясь, пока конвой сделает перекличку. На беду, конвой был мертвецки пьян и не мог сосчитать тысячную партию. Каждый раз, когда унтер пальцем с грязным ногтем подводил черту в бумагах, происходил конфуз: или не хватало доброго десятка осужденных, или появлялись приблудшие тридцать. Унтер оторопело смотрел на бумагу, шептался с солдатами и опять приступал к перекличке. Процедура эта долгая. Партию выстроили у вокзала, оцепив площадь. Стояли с винтовками солдаты. Злые. Невыспавшиеся. И сердитыми голосами бросали команды. Из партии выходил тот, кого выкрикивал унтер, и становился по другую сторону площади. Переходил человек медленно, и уголовные сопровождали его переход непристойностями. Дождь накрапывал сильнее, унтер простуженным голосом, опустив на кончик носа очки, выкликал одного за другим. Дошла очередь и до Эссен. И она, прижимая узелок с вещами, перебралась на другое место.