Пальтишко, подношенное двухгодичным пребыванием в уфимской тюрьме, почти не грело и удивляло Марию странной особенностью впитывать воду. Кажется, и дождя-то настоящего нет, а пальто можно выжимать! И опять выкрикивал фамилии унтер, коверкая их до неузнаваемости.
Наконец, испугавшись сгустившихся сумерек, унтер, махнув безнадежно рукой, передал папку со списками офицеру. Тощий и злой офицер в пересчеты «кобылки» не вмешивался. Он устал от подобных сцен и, обругав унтера пьяной свиньей, приказал партии трогаться.
Красноярская тюрьма мало чем отличалась от уфимской. Частокол. Глухие корпуса с едва приметными окнами. Полосатая будка с застывшим стражником в тулупе. Партию запускали во двор по частям, и надзиратели быстро и умело рассовывали людей по камерам.
Начальник красноярской тюрьмы торчал на специально сделанном возвышении, молча наблюдая за размещением партии. Сквернословили уголовные, звенели кандалами каторжники, кричали дети... Каждый раз у Марии болезненно сжималось сердце, когда доносились испуганные голоса женщин, пытавшихся образумить детишек.
Да, реальная действительность! Перед царем-батюшкой каждый виноват, в особенности детишки.
Против ожидания, Эссен этап перенесла хорошо: легко свыкалась с людьми и нашла многих, которым могла облегчить участь. Как только стало известно о ее ссылке в Восточную Сибирь сроком на пять лет, дядька Степанов, возмущенный ее двухгодичным одиночным заключением, вызвался передать в город записочку. Тюрьма почти каждого готовила к этапу. Передавались от незнакомых теплые вещи, дарились заветные запасы. Так и она в незнакомом городе оказалась хорошо собранной в дорогу. И платок, и валенцы, и кофта грубой вязки, и пара шерстяных носков. Однажды с большим трудом дядька Степанов приволок овчинный полушубок, она замахала руками, уверенная в достоинствах своего пальто. Дядька Степанов обругал ее и, весьма недовольный, возвратил полушубок владельцу. На этапе Мария жалела об этом. Кругом вопиющая нищета. То женщина бредет в рваных ботинках, на руках кашляет малыш. Мария, не задумываясь, отдала свои валенцы. Варежки разделила по товаркам. Старухе, которую по возрасту и наказывать было бессмысленным, отдала кофту.
Политических тюрьма принимала позднее. Они стояли в сторонке и ждали, как разместят уголовных. Политических было пятеро. Трое мужчин. И она с миловидной женщиной из Уфы.
Эссен радовалась. Наконец-то камера, и не одиночная, в которой можно разучиться говорить. Людмила Александровна Волкенштейн, народоволка, заключенная в одиночке Шлиссельбурга, едва не потеряла голос. От долгого молчания голосовые связки атрофировались, и при стычке с начальством крепости она, открыв рот, не услышала собственного голоса. Связки атрофировались, голос пропал. Сколько потребовалось терпения, чтобы его восстановить! Теперь есть напарница, вдвоем и времечко лучше коротать...
Наконец и ее, окоченевшую от холода, вызвали в тюремную канцелярию. На прощание она улыбнулась товарке, уверенная, что встретятся в камере.
В канцелярии, освещенной лампами, висел удушливый запах керосина. Начальник тюрьмы сидел за столом и срывал сургучные печати с пакета. На полном обрюзгшем лице усталость. Что-то недовольно ответил офицеру конвоя и внимательно посмотрел на Эссен, стоявшую перед ним. По мере чтения бумаги лицо его приняло озабоченное выражение.
— В шестую одиночку! — бросил резко.
— Почему в одиночку?! — не вытерпела Эссен. — Я предпочитала бы сидеть вместе с другой политической. — Просьба самая невинная...
— Невинная... — взревел начальник, поднимаясь во весь рост. — Нужно, голубушка, отличаться примерным поведением, чтобы беспокоить начальство просьбами.
— «Примерным»... — не без издевки передразнила Эссен. — При примерном поведении в тюрьму не попадают... «Путь, усыпанный цветами, никогда не приводит к славе», — уточнила она. Заметив, как озаботился начальник, пояснила: — Это не мои слова, а француза Лафонтена. Кстати, он писал превосходные басни...
— Вот и прекрасно! В одиночке вам будет сподручнее их повторять! — гневно ответил начальник тюрьмы и властно приказал: — В шестую...
Старший надзиратель делал начальнику тюрьмы непонятные знаки, но тот не обратил на него внимания.
Эссен отправилась по длинным тюремным переходам. Начальник из самодуров. «В шестую... В шестую»... — передразнила она его. Да, и каким он может быть, имея круглый год дело с бесправным и обездоленным людом?! Жаль, быстро увели, а то почитала бы басенку... Еще успеет... От нее, как от судьбы, не уйдет начальник... Главное, в тюрьме не распускаться и использовать каждый повод для столкновения с администрацией.