Эссен хохотала. Брауде, милый, скромный Брауде был в ярости. Вытерла слезившиеся от смеха глаза и, стараясь придать голосу серьезность, проговорила:
— Ну, теперь юбок испугались! Конечно, юбок будет две — нижняя и верхняя. Суконная. Плотная. Иначе ходить будет холодно.
— Черт с вами, две юбки так две... Но борода и усы останутся!.. Я и Ольминскому скажу, и он меня поймет. Нельзя унижать человеческое достоинство...
— Да вы просто плохой революционер!
— Я плохой революционер? — Брауде побледнел, и голос осекся. — В двадцать лет в Сибири — и плохой революционер!
Но Эссен запальчиво возражала:
— Вот именно, плохой революционер, коли не выполняете партийное задание! Борода и усы ему нужны! На две недели их сбрить не хочет. Эгоист...
Громыхнула дверь, и в комнату ввалился Ольминский. В дохе, делавшей его особенно большим. В ушанке, залепленной снегом. С усами и бородой.
— Как хорошо, Михаил Степанович, что пришли. Мария Моисеевна обзывает меня плохим революционером и требует, чтобы я сбрил усы и бороду, а потом обрядился в тряпки и в таком виде шествовал бы по Олекминску... Образумьте ее... — Брауде говорил с возмущением.
— «Плохой революционер»... — усмехнулся Ольминский, подсаживаясь к столу, и не без интереса принялся рассматривать шляпу. — Дорогой Брауде, помочь товарищу — святой долг...
— Я не отказываюсь, но...
— У Марии Моисеевны, — продолжал Ольминский, — все продумано, выношено. Кудрин приехал... Ну что вам, голубчик, борода или усы?!
— Так есть же выход... Восхитительно... — Эссен бросилась к сундучку, где хранились вещи, и стала лихорадочно выкидывать их на пол. — Неужели потеряла?..
Наконец она достала серую нитчатую вещицу, назначение которой не понял ни Ольминский, ни Брауде. Помолчали, повертели в руках и вопросительно уставились на Марию.
— Это вуаль!.. И по парижской моде глухая. Лица совершенно не видно. Вуаль надевается на шляпу и завязывается по шее. Конечно, для Олекминска это будет весьма смело и экстравагантно, но что делать?! Зато исправник будет в восторге. — Эссен быстро нацепила на шляпу вуаль и надела на себя. — Конечно, будет парижский шик! Это не фунт изюма!
— Верно, лица нет... — удивленно отозвался Ольминский. — Какая гарна дивчина была...
Все засмеялись. Брауде от восторга хлопал себя по коленям.
И вновь его заставили облачиться: в пальто, в шляпу с вуалью, в башмаки с длинной шнуровкой и в суконную юбку. Усы и борода остались целехоньки.
Вот так Марии и удалось бежать.
ОСТРОВ РУССО
Стоял ноябрь 1902 года. Золотая осень в Швейцарии. Золотом охвачены деревья английского парка, расположенного неподалеку от острова Руссо. Французский философ родился в Женеве. Мария всегда останавливалась перед памятником Руссо, когда входила в английский парк. Философ сидел в свободной позе в каменном кресле и смотрел не без иронии на окружающий мир. Философия его, которую она осваивала в ссылке, произвела на нее большое впечатление. Свободный разум! Разум, избавившийся от оков религии, условностей, социальной несправедливости.
Этим ноябрьским днем она вышла из отеля «Montana», возвышавшегося рядом с вокзалом — мрачным зданием из почерневшего от времени камня. Отель был дорогим, и жила в нем по конспиративным соображениям, опасаясь после побега слежки русской охранки. В холле ее приветствовал хозяин в суконном фартуке. Наклонил голову с нафикстуаренными волосами и неторопливо, как все, что делали швейцарцы, рассматривал книгу счетов. У лифта улыбнулся мальчик-разносчик в красной шапочке и красном суконном фартуке. Здесь располагалась и ресторация. За столиком восседал сухой англичанин. Он лениво тянул кофе из большой чашки и отламывал кусочки воздушной булочки, поданной на завтрак. Старший кельнер наклонился в почтительном полупоклоне — читал газету. Временами англичанин поднимал кверху палец, и кельнер перечитывал те или иные куски.
Мария торопливо выпила чашку кофе и полакомилась булочкой. Кофе здесь подавали в фаянсовых чашках, в отличие от многих рестораций Швейцарии. В белых, с синей полосочкой, почти московских. А не в фарфоровых наперстках, когда нужно делать вид, что ты действительно пьешь. С заученной улыбкой Мария склонилась над столиком хозяйки заведения. Лицо в гриме. Накрашенные щеки, глаза, губы. Хозяйка присела в книксене и подала джем. Мария вздохнула: ох уж эти европейские завтраки! Но завтрак входил в стоимость оплаты номера, и Мария при денежных затруднениях такими вещами не разбрасывалась.