Жандарм остановился у фонаря, снял фуражку, вытер голову платком и закурил. Закурил по старинке махорочку. Решил все обмозговать. Затянулся покрепче, покашлял от удовольствия. Может быть, следовало спросить документы? Так вежливо, с подходцем. Но, представив холодное презрение на ее лице и бешенство и без того раздраженного казачьего офицера, он покрутил бритым затылком. Нет, не просто, совсем не просто у богатых господ проверять документы. И то сказать, она к нему с добром, а он ее с позором в дежурку! А какие улики? Лицом смахивает, глаза вроде одинаковые. Да у женщин, поди, у всех глаза одинаковые. А если он упустит важную преступницу? Поди, узнают, что кликал к ней артельщика. Плохое дело! И так рассудить: наградных сто рублей могут отвалить, коли дама — преступница... Тогда придется вести даму к ротмистру, злющему, с закрученными усиками, с язвительными словами, которые он всегда цедит сквозь зубы... Нет. Жандарм решительно раздавил окурок каблуком и пошел искать Петруху. Глядишь, и на водку получит — барынька-то щедрая.
Петруху искать не пришлось — в плечах косая сажень, на завитом чубе едва удерживался картуз, холщовый фартук с медной бляхой плотно облегал крепкую фигуру. На широком лице ухмылочка, зубы блестят, ровные и мелкие, под тоненькой, будто приклеенной ниточкой усов.
Жандарм сделал знак, и Петруха сразу все понял. Играючи подхватил тележку и, козырнув не без ухарства, направился к вагону первого класса.
Дама все так же любезно разговаривала с офицером, поглядывая на станционные часы. Стоянка поезда задерживалась на неопределенное время, как почтительно поставил кондуктор в известность пассажиров первого класса.
Жандарм неторопливо направился к пассажирам, толпившимся у вагона первого класса. Рядом с дамой, столь заинтересовавшей его, стоял генерал из штатских. Он ругательски ругал служителей дороги, которые не могут победить смутьянов и бунтовщиков. Громко кашлял, недовольно отгонял дым от папиросы казачьего офицера.
Но в общем-то, разговор шел мирный, и жандарм совершенно успокоился и даже порадовался, что не поставил себя в смешное положение. Говорили все по-русски, что еще больше укрепило жандарма в правильности принятого решения.
Дама опустила вуаль и теперь совершенно потеряла сходство с тем портретом, что так смущал жандарма.
Петруха нырнул в вагон и возвратился, словно Дед Мороз на рождественской елке, увешанный свертками, коробками и чемоданами. За Петрухой следовал проводник, который нес постель дамы, завернутую в зеленый плед. Дама умела путешествовать с удобствами.
Офицер все еще держал в руках шляпную коробку, ее дама не доверила Петрухе. И генерал и офицер подсмеивались над количеством вещей у дамы. Она отшучивалась: Париж есть Париж, да к тому же всем нужны подарки!
Она кивнула жандарму, неторопливо последовала за Петрухой, нагруженным вещами. Офицер что-то горячо говорил ей, прижимая руку к сердцу, но она явно не слушала его. Генерал размахивал форменной фуражкой и благодарил за столь приятное времяпрепровождение.
И опять жандарм удивился: до чего же господа любят вести долгие разговоры, коли рядом с ними женщина!
Подул резкий ветер, потянуло холодом с Волги. Ушел в вагон генерал из штатских, обругав еще раз жандарма, который якобы был виноват в задержке поезда. Вернулся усатый обер-кондуктор, он больше смахивал на генерала, чем сам генерал. И вид грозный, и осанка, и свисток на груди, и цепь сверкающая.