Эссен отказалась от ответа, да и вообще отвечать по существу не следовало. Никаких конкретных данных не должен содержать ответ. Это единственная правильная тактика во время следствия.
— Разве речь не шла о практике рабочего движения в России? Не касалась руководящей роли Ульянова-Ленина в партии?!
Полковник ставил вопросы и терпеливо ждал ответа.
— Коли не было встречи, так не было и разговоров! — недоуменно ответила Эссен, посмеиваясь синими глазами. — Очень трудно вести разговор, когда собеседник руководствуется одному ему известными и, в общем-то, ошибочными понятиями.
— Хорошо... С какой целью вы были направлены Лениным в Россию?
Полковник не замечал выпадов Эссен. Внимательно смотрел на ее лицо и думал: что удерживает эту женщину в рядах социал-демократии, что придает силы переносить тяготы подполья? Сколько возможностей она, обаятельная и образованная, имела бы, если бы распорядилась жизнью по-другому... И все же предпочитает скитания, каторгу, невзгоды. Пожал недоуменно плечами и сказал:
— Напрасно упорствуете. Известно, цель была поставлена немалая — подготовка к Третьему съезду партии. Третий съезд... Данные, какими вы располагаете относительно подготовки съезда, были бы бесценными для охранного отделения... Подумайте...
— Не трудитесь продолжать, полковник. — В голосе Эссен такое пренебрежение, будто обращается к половому в трактире. — И не забывайтесь, милостивый государь...
Полковник с трудом сдержал гнев. Глаза потемнели, он достал портсигар и закурил, стараясь скрыть волнение. Удивительно трудно вести допрос! И какая открытая насмешка! И так ведет себя женщина, о которой полиция располагает исчерпывающими сведениями! На что она надеется? О чем думает? И так унижает его, полковника министерства внутренних дел!
Подумав, раскрыл папку и просмотрел письмо, перехваченное полицией. Помедлил и протянул его для прочтения Эссен.
И опять тягуче звонили часы. Вой, как в кладбищенской церкви при отпевании покойника. Эссен устала и от допроса, и от нечеловеческого напряжения. Была искренне расстроена: многое известно полковнику, и причем из первых рук. Значит, в партии провокатор. Как горестно об этом думать!.. Провокатор! И опять какой-то бумагой размахивает полковник, и опять немалый подвох...
— Потрудитесь дать объяснение следствию по поводу вашего письма. — Полковник положил на столик под зеленым сукном бумагу и встал, боясь за ее сохранность. От этих социалисток жди беды!
Эссен наклонилась и, зная о запрещении брать бумагу руками, прищурив глаза принялась читать:
«Химический текст. 14 августа 1904 года.
19 июля. Мои дорогие, спешу послать весточку о себе. Как вам уже известно, я взята в Александровске с паспортом Уваровой. Там мне предъявили мою фотографическую карточку и заявили мне, что я не Уварова и не Дешина. Препроводили меня сюда в Питер, сижу в предварительном пока под фамилией Дешиной Зинаиды Васильевны. И здесь на допросе мне сообщили, что им известно, что Дешина давно-де замужем и что я и в прошлом году сидела не под своим именем и т. д. «Кто же вы, этого мы пока не знаем, и если не узнаем, то будем судить вас, как бродягу». Мне в Александровске удалось вот что узнать — примите к сведению. В Берлине, уже, кажется, четвертый год, очень близко к транспортной организации С. Д., если не в ней самой находится предатель, он православный, лет 30-35, блондин, с русой бородкой, жандармам известен под фамилией Гарин. Все провалы в Александровске есть дело его рук. За последнюю неделю было арестовано четыре человека с литературой, 2 студента и 2 студентки. Им заявили еще до обыска, что везут они литературу на себе в таком-то количестве и таких-то названий. Обо мне была накануне получена телеграмма, что я еду по паспорту Уваровой в понедельник. Что за мной в Берлине следили, это несомненно, но знать, что я еду в понедельник, мог только свой человек. Итак, примите это к сведению и разберите досконально, а пока надо прекратить в Берлине все дела и по возможности разъехаться всем оттуда. Ну, вот и все, что я могу сообщить. О себе писать не стоит, сами понимаете, каково настроение. Так глупо пропасть. Обидно до смерти. Даже жить не хочется. И без меня, конечно, жизнь пойдет, я знаю это, но мне-то без этой жизни не жить. Ну, всего, всего лучшего. Крепко всех обнимаю. Всех помню, всех люблю и жду весточки».
Эссен читала с болью. Перехватили ее письмо, посланное со всякими предосторожностями в Берлин. Значит, предупреждение о провокаторе не дошло до назначения. Провокатор продолжает делать черное дело. В том, что ее предал провокатор, сомнения нет. Она могла назвать его имя, поэтому дала такие точные приметы, уверенная, что товарищи разберутся. Сколько бед принесет, коли его не обезвредить!