Как назло за время блужданий по тайге я не набрёл ни на один охотничий домик. Зимовья раскиданы по лесу. В каждом есть всё необходимое для выживания, но именно сейчас, когда нет ни воды, ни еды, ни сил, ни сна, ни огня — проклятых охотничьих домишек не отыскать.
К концу второго дня, в сумерках, когда на лес упала тёмная синева, а снег под чёрно-фиолетовым небом стал выглядеть лиловым, я прислонился к огромному кедру, как к опоре. Стоять не было сил. Околевшие пальцы под перчатками не ощущали шершавости коры. Фонарик вот-вот выпадет из руки. Держал его из последних сил. Едва стоя на ногах, выглянул из-за ствола.
Мохнатые серые пятна подбирались всё ближе по сугробам и мелькали среди хлопьев летящего снега.
— Этого хотите?! — бросил я, показав ружьё. — А не нужна мне ваша проклятая шкура! Не нужна! — в отчаянии заорал я, раздирая криком околевшую от мороза глотку. — Валите отсюда!
Волки отреагировали. Спрятались. Теперь в настороженности выглядывали из-за деревьев. Порыкивали и лаяли так, словно общались.
Силы на исходе. Уснуть бы…
Я расстегнул куртку, вытянул охотничий нож из ножен… Приготовился.
Грянул выстрел.
Дал им из ружья нагоняй туда, в млечную стену пурги! То ли попал, то ли нет, а сам повалился в снег. Пелена зимних сумерек поглотила меня. Под щекой — холодный сугроб. Напоследок почуял запах крови с тёплым дыханием, вырвавшимся из оскаленной волчьей пасти.
Вот и съездил отдохнуть…
Очнулся я в холодном поту, дрожа от озноба, на чём-то жёстком. Дышать тяжело. Шея обмотана старым, пропахшим дымом шарфом.
В лачуге, в которой я себя обнаружил, было хорошо натоплено и душисто пахло сушёными травами, цветами, а ещё жжёным деревом. Огоньков тусклой свечи и горящих лучин хватало, чтобы осветить мелкое помещение. Стол, скамья, шкаф, кадки, бочонки, каменная печь. Дверь, видимо, вела в сени. Здесь всё было сделано из дерева. Грубая ручная работа, но не лишённая своеобразной красоты.
Кто-то стоял, сгорбившись, у стены. Я видел его спину. Притом на нём была моя крутка с песцовым меховым воротником! Левый рукав был пустой, болтался вдоль туловища. На ногах — мои итальянские кожаные сапоги.
Он помешивал что-то, вращая дубиной в деревянной кадке, бормоча не то какую-то песенку, не то молитву.
Мне до смерти хотелось пить. Я только и смог прохрипеть – «пи-ить…»
Он, старик в просторной рубахе до колен, в расстёгнутой куртке, обернулся. Вытянул мокрую дубину из кадки и погрозил ею. Капли долетели до моего лица.
— Пить тебе… итить! В морду бы сперва! Чтобы волков наших не гонял!..
Я мотнул головой, с трудом улавливая смысл сказанного.
Он кинул дубину на стол. Тут я увидел, что его вторая рука замотана и привязана к груди, под курткой. Он плеснул из пузатой бутыли в кружку, вырезанную из среза берёзы. Протянул мне. Я перевернулся, лёгши на бок. Теперь ощутил окостеневшим телом и рёбрами всю жёсткость койки — на доски постелена одна простынка. Взял кружку перебинтованными руками, а как глотнул предложенное пойло, так и выплюнул на пол, закашлявшись. В желудок будто влилась пинта керосина с запахом протухшей воды. Осталось чиркнуть спичкой — и всё нутро вспыхнет огнём.
— Папаша! Ты это пойло на болотной воде настаиваешь?!
Старик сдвинул кустистые седые брови.
— Пей! — бросил он, схватив со стола дубину и указав её концом на мой живот. — Кишки не прожжёшь, а в себя придёшь. Я её бродилкой кличу. Было дело. Пока не распробовал эту рецептуру, с утра махнул через край пол-литра, а очнулся только ночью! Чёрт те где! Избу потом долго искал. Где бродил до ночи? Хрен его знает! Не помнил ни черта. С водки упадёшь и спишь, а тут нееет! Бродишь где-то в беспамятстве! Потому бродилка. Даром шта лето было!
— Психостимулятор кустарный что ли?..
Старик в удивлении вскинул брови, глядя на меня.
— Ты пей, пей, — утвердил он, всколыхнув воздух дубиной. — Не для того чтоб травить я тебя сюда тащил на салазках из еловых веток…
Я покривился. Всё-таки обжёг внутренности, сделав ещё несколько глотков адской бродилки.