Старик глядел на меня в ожидании.
— Ну как? — сурово спросил он, ткнув дубиной в пол.
Мне хватило сил только на то, чтобы загнуть большой палец вверх в знак одобрения и смахнуть слезинки с глаз. Нутро горело как в аду! Выдави я хоть звук, мог бы запросто выблевать желудок, а так — рот на замке, стиснул челюсти и сдержал рвотные позывы.
— Вот и ладушки! — усмехнулся старик. — Ты голосовые связки не напрягай. Горло береги. Миг, и согреешься не только телом, но и душой! Лучшее лекарство! Бьёт любую заразу. Повезло, что услыхал я твою пальбу! Сожрали бы вместе с сапогами! Волки умные, но у них свои порядки. А эти со мной дружат. Были у меня с ними раньше разногласия, но, кхе-кхе, порешали по-своему. — Он повёл левым плечом и показал перебинтованную руку. — Кусачие сволочи. А сапоги твои я того, себе назначил в качестве… — Он притопнул по доскам пола. Подёргал меховой воротник моей куртки. — Уплаты долга, коли спас тебя. И куртку твою себе заберу. Моё барахло всё худое. Да ты не горюй! Голым на мороз не выпущу. Валенки с ватником тебе перечислю. Ну и ружьишко твоё, конечно, теперь тоже моё имущество…
— Ствол не отдам! — выпалил я.
— Ствол не отдашь? — усмехнулся старик. — Значит, по поводу остального согласен!
Так и сложилось наше знакомство с М. — бывшим заключённым, мотавшим свой срок от начала пятьдесят третьего года…
М. ставил меня на ноги травяными настоями. Кормил соленьями и сушениями, пока я приходил в себя от ран, оставленных на долгую память волками и морозом на шее и руках. В те несколько недель, что я полумёртвый или полуживой гостил в странной избе, окружённой хвойным лесом, М. поделился своей историей. Следует опустить подробности его тюремного заключения. Умолчать о том, как он, ещё юношей приписанный служить на секретный военный объект под кураторством Берия, попал в тюрьму после того, как «грохнули Лаврентия Палыча и всех причесали под одну гребёнку без разбора!» Промолчать о том, как озлобленные зэки, выходя на прогулку осенью, как будто превращались в детей, которым радости полные штаны — видеть падающие в грязь огненно-рыжие листья, занесённые ветром на убогую запретную территорию со свободной земли. Словом, изложу саму основу.
На вид М. был бодрым, вовсе не дряхлым старичком, чему по всей вероятности способствовало постоянное движение. Иначе в лесу одному не выжить. Солёного мяса и рыбы в погребе — завались. Дров припасено на всю зиму. Есть и мёд, — притом в таком количестве я его в жизни никогда не видел. Есть и сушенья, и соленья. Словом, всё необходимое для жизни у М. имелось. Погреб своей конструкцией, основательностью, вместимостью и глубиной похож скорее на бомбоубежище. Без дела М. не сидел ни дня, но признавался, что зимой временами приходилось бездельничать. Избушку он нарочно смастерил мелкую, неприметную. «Так спокойнее», — пояснил он.
М. делился своей историей, а тут же ловко обращался с моим ружьём при одной здоровой руке. Разбирал тозик, чистил, собирал, заряжал, будто свой родной. Так, вычищая оба извлечённых ствола каким-то тонким прутиком с льняной обмоткой, он говорил:
— Когда я из крытки свалил, была поздняя осень. Даже туман удачно упал. Нужных охранников на праздничек через своих вольняшек потравили особой сивухой. Вот они с синими харями по стеночкам и ходили еле живые в день побега. Охранники тамошние… — Он брезгливо покачнул головой: — Чем ближе к зиме, тем чаще закинутся горькой и при разговоре дышат перегаром в поднятые воротники. Изображают перед начальством, будто лютый мороз щиплет лицо! Лишь бы ненароком не дыхнуть. В их же шинельках, закутавшись, наши самые фартовые к автоматчикам и подкрались! В тумане видно было на пару шагов…
М. поколебался, о чём-то задумавшись. В его непроницаемом взгляде призрачным отголоском прошлого забрезжил страх.
— Вообще, — продолжил он тише, — кончины Сталина немного не дождались… После его смерти случилась большая амнистия. Половина арестантов так бы вышла на волю к лету. А тут побег, жертвы среди охраны… — Он с печальным вздохом покачал головой: — А ведь я Сталина поддерживал… Но оказался на нарах! Такое время было. Офицеры провернули кое-что плохое на объекте Лаврентия Палыча. Среди крайних я, пацан вчерашний, и оказался. — М. прочистил горло и вновь заговорил, как ни в чём не бывало, во весь голос: — А окружала нас, понимаешь, непроходимая тайга! Бежать перед самой зимой мог только самоубийца. За стенами всё равно не выживешь. Побег нужен был блатным. Они и притянули на дело всех. Для боя. А остальным, фраерам, мужикам, сваливать ни хазы, ни мазы. Кто-то сразу в отказ, но дело обставили так: если менжуешь, сразу подь в парашу…