А какой в этом всём смысл?
Отдельный человек, как и всё человечество в целом, ничуть не движется из прошлого в будущее, оно живёт исключительно в настоящем, и никакие наши усилия этого положения изменить неспособны.
Тогда зачем?
Неужели мы все лишь притворяемся, выдумывая себе высокие цели покорения космоса, выживая день за днём не ради собственно выживания, а ради воображаемого будущего и не менее нереального прошлого.
Прошлое, если и было, уже прошло. А будущее, каким мы его в полубреду измышляем, быть может, никогда и не наступит, что бы там по этому поводу не говорили ослепшие Хранители.
Быть может, все наши поиски предназначения — не более чем самоутешительный конструкт агонизирующего в предсмертном бреду сознания? Попытка конечного существования продлить себя за пределы неизбежной гибели?
Вроде как мы все умрём, но наши устремления, мечты и победы будут длиться дальше и дольше нас, в наших последователях, в наших потомках, в нашем наследии.
Неужели стремление человечества двигаться вперёд не механически пересекая пространство, но непременно его преодолевая, осваивая, завоёвывая и покоряя — это и есть банальное следствие нашей собственной смертности? Эдакий хитрый компенсаторный механизм заведомо обречённых?
Было бы крайне грустно так думать.
С другой стороны, если представить себе собственный вид как ещё одну агрессивную биологическую программу, попросту однажды вырвавшуюся за пределы родного мира и принявшуюся плодиться среди звёзд, разве в таком случае мы вообще отличаемся чем-то от той же Армады?
Не два врага, схлестнувшихся в борьбе за будущее этой Галактики, но два производственных цикла, чисто механически соревнующихся в эффективности собственного распространения в космическом пространстве.
При мысли о подобном сравнении поневоле пробивает озноб.
Слишком рационально, слишком хладнокровно, слишком…
Слишком похоже на трёпаных спасителей, что продолжали молчаливо ждать своего часа где-то тут, неподалёку, у самой границы Фронтира.
Ровно такое тянущее, мерзкое чувство каждый раз оставалось у контр-адмирала по итогам сумбурных и зачастую бессмысленных переговоров с бывшим посланником летящих. Холодное шипение Илиа Фейи оперировало исключительно логикой, взывая к разуму собеседника, но разуму холодному и предельно рациональному.
И потому его доводам хотелось не внимать, но наоборот, по возможности им противоречить, непременно вызывая при этом глумливый смех за кадром — это подавал голос непременный спутник летящего по имени Цзинь Цзиюнь.
С тех пор, как «Таманрассет» покинула док, они перестали общаться, и к чертям космачьим подобное общение. Однако после того спасательного рейда, когда проводив взглядом маркер тральщика, удаляющегося в сторону Барьера, контр-адмирал скучающим взглядом продолжал следить за чередой постепенно гаснущих на гемисфере сигналов о присутствии рейдеров врага, он почему-то вновь вспомнил свои долгие перебранки с «Лебедем» Илиа Фейи.
Вспомнил, и потом всё никак не мог выкинуть их из головы.
«Почему вы артманы так не любите Симаха Нуари, я понимаю, но кто вас просит его любить? Как вы к нему ни относитесь, но летящий свет — ваш союзник, и в ваших же интересах не отвергать помощь и поддержку своего главного спонсора, даже если бы в таковых совсем не нуждались».
Даже идеальное произношение вокорра не могло окончательно избавить речь Илиа Фейи от лишних свистов, щелчков и придыханий, во всяком случае так начинало казаться каждому, кто хоть раз наблюдал естественные попытки летящего воспроизводить артманскую речь. Или же этот эффект создавали сами речевые обороты бывшего посланника? Он каждый раз словно назидательную лекцию с трибуны толкал, поневоле награждая даже механическую вокализацию собственными непередаваемо шепелявыми душеспасительными интонациями.
«Почему вы не называете спасителями ирнов? В этом нет никакой логики, они такие же ваши спасители, как и мы, летящий свет Тсауни. Только лишь оттого, что они ближе к вам анатомически и физиологически? В таком случае, у меня для вас плохие новости, это тоже заблуждение!»