Что бы я с этих пор ни пытался предпринять — в отношении ли выстраивания обороны Барьера, в части ли сведения воедино различных видений того, что мы будем делать, если Цепь всё-таки падёт — на выходе я оказывался поставлен перед тривиальным фактом: любые мои действия к тому моменту, когда я начинал воплощать их в реальность, уже бывали пристально изучены, признаны ничуть не годными и тотчас исковерканы до неузнаваемости, дабы всё-таки применить их ко всеобщему благу.
Этот непутёвый фатализм довлел надо мной хуже всякой иной напасти, которых и без того в моей жизни хватало. Попросту обратившись к спящему Ромулу, я как будто сделал своё положение стократ более шатким, а ситуацию в Секторе Сайриз — саму по себе совершенно беспросветную — обращал в форменный армагеддон, вот только где те воины света, что должны выйти на рать с армией тьмы, не воюют ли втихаря уже друг с другом, попусту тратя и так весьма ограниченные силы?
Я без устали носился на своём «Лебеде» по Сектору Сайриз, одним махом разрубая очередные тут и там возникающие гордиевы узлы, однако чем больше усилий я прилагал для воплощения в жизнь собственных планов по выводу человечества из грядущего кризиса, тем более безуспешными представлялись мне все мои попытки. На месте одного разрешённого конфликта тут же возникало три новых, только-только выстроенные пути отхода либо наступления быстро уводили совсем не туда, но самое главное — люди. Они как будто с каждым мгновением менялись, обретая порой удивительно непривычные и потому совершенно непредсказуемые образы действия.
За все прошедшие с начала Века Вне столетия я привык к тому, что человечество оставалось послушным инструментом в моих руках. Точный, отзывчивый, идеально настроенный прибор, вычислительный механизм и эффектор. Вот что такое был этот уникальный инструмент.
Теперь же теперь его словно подменили — отдельные люди и целые сообщества, казалось, готовы были сделать всё, поступиться любыми своими естественными потребностями и бытовыми радостями, лишь бы совершить в итоге нечто строго идущее наперерез моим приказам.
Это выглядело проявлениями некоего самоубийственного инстинкта вроде того, который мы с Соратниками наблюдали во Время Смерти. Выходом из погибельной спирали всеобщего безумия, которая непременно привела бы к преждевременному закату человеческого рода задолго до прибытия Железной армады, стала первая спетая Ромулом Песня Глубин, с тех пор так и повелось — мы пели, люди же шли на зов, подобно крысам за сказочным дудочником.
Какое неловкое сравнение. Однако в сущности так всё и обстояло на самом деле. И вот теперь, почти тысячу лет спустя, этот привычный механизм на моих глазах давал сбой.
И однажды я вспомнил. Я, Избранный, с непогрешимой памятью искры которого не потягается никакой квол, вспомнил то, что до этого сумел забыть.
Тот самый былой наказ уходящего навсегда Ромула.
И только теперь мне хватило ума осознать главное.
Лучше, как говорится, поздно, чем никогда.
Ты заранее знал, что такой момент наступит, что человечество восстанет против собственных горе-спасителей, и моя задача состоит вовсе не в том, чтобы этому неизбежному событию противостоять, приближать его или игнорировать, нет, я должен был услышать, почувствовать эту возникающую вокруг меня непреодолимую волю, и поступить так, как до́лжно. Тотчас отойти в сторону.
То есть — методично собрать по Галактике банду из судей, прокуроров и свидетелей, и позволить ей свободно действовать.
Осознание случившегося принесло мне чувство невероятного облегчения, не сравнимого по своей силе даже и с тем моментом террианской истории, когда, вопреки всему, на горизонте появилось Крыло Симаха Нуари.
Я понял вдруг, что не только не предавал свою расу, к вящей своей гордыне или попросту по глупости. Напротив, я действовал, подсознательно следуя твоим заветам, в точности так, как и было сказано: это не я решил по собственной воле отыскать Рейеса на Старой Терре, и это не ты в тяжком гневе своём поспешил разрушить всё то, что я строил столько лет в гордом одиночестве.
Нет, это человечество как таковое дало мне приказ действовать. Я был там, в далёкой Сол-системе, его глашатаем, его проводником. И потому ни под какой личиной Рейеса ты не мог не откликнуться на мой зов.