В своё время мне станут подвластны и мерно колеблющиеся в пространстве высших размерностей вселенские супербраны, такие близкие и понятные, такие одновременно далёкие и чуждые, эти навеки привязанные друг к другу лепестки панвселенского цветка, унесённого прочь от родительской Вселенной неудержимым инфлатонным ветром экспоненциальной инфляции.
И лишь тогда я почувствую то главное, что мне по силе постичь.
Суть сутей, смысл смыслов, вселенскую эссенцию, вместилище всего, что вообще может существовать даже в теории, а кое-что и сверх того, за гранью возможного, вне смысловых ограничений, идеальное математическое воплощение самой концепции времени и пространства, жизни и смерти, материи и поля, разума и энтропии.
Где-то там, за недостижимой гранью горизонта событий, вне замкнутого на себя шестимерного лабиринта самоподобного топологического пространства, меня ждала моя Вечность. Нет, не моя, и не меня.
Всеобщая, единая для каждой из бран, для любого бессчётного кванта многомерной мультивселенной, предвечная и вместе с тем ещё даже не рождённая.
Вечность уже была здесь, вокруг меня, только протяни руку, и вместе с тем она ещё не существовала, разве что в виде тонкой нити моего личного пути к ней навстречу. Единственного и непоколебимого пути.
Как же я был слеп и глух все эти прошедшие мимо меня столетия. Мои глаза застил собственный свет, мои уши были набиты ватой собственных речений, я был слишком самолюбив и слишком занят, чтобы разглядеть и расслышать истину.
Но ты, Ромул, всё это время помнил о том, что на самом деле важно, и ни на йоту не смел отклоняться от истинного пути. Как и моё человечество.
Только теперь я понял, отчего мне не удавалось воплотить в жизнь ни единый мой план, отчего вновь и вновь шли прахом все мои начинания. Им суждено было пасть, поскольку они противоречили тонкой нити, что вела нас всех к Вечности, и потому были поистине бесплотны.
Дело стало за малым. Научиться самому следовать этому пути, воплощать его в реальность, оберегая и подталкивая свой народ навстречу его собственным истинным устремлениям, а не сдерживая и не контролируя в угоду моменту, сколь бы он ни был полон подспудных ужасов.
Последнее было особенно непростым упражнением.
Тот единственный доступный камертон, на который мне оставалось ориентироваться в своих нелёгких штудиях — им и было застрявшее в тюрьме Барьера человечество — на поверку оказался ничуть не пригоден на роль путеводной звезды в межгалактических блужданиях. Представьте себе титанический органный зал из миллиардов труб всех возможных размеров и тональностей от малой флейты, способной извлекать «до» пятой октавы, до тяжеловесных стометровых монстров, способных посоревноваться с вымершими террианскими китами, легко извлекавшими частоты инфразвукового диапазона. И вот весь этот оркестр гудит, шипит, свистит, ревёт и улюлюкает вразнобой, вне любых гамм и тональностей, без малейших следов единого ритма, да ещё и насмерть перепуганный заливающейся где-то вдали аварийной сиреной близкой опасности.
Сколько усилий мне понадобилось только затем, чтобы научиться слушать и главное слышать подобный вселенский орган во всём его сумрачном многозвучии.
Различать за какофонией — мелодию, за внешним хаосом — рокот слаженно работающих внутренних механизмов, а за суматошным паническим криком — яростный призыв к бою.
Я, привыкший жить в человеческом море, искренне полагавший себя сельдяным королём — рыбой Судного дня его глубин, вынужден был заново повторять вроде бы уже сто раз усвоенные уроки. Каждый человек по-своему уникален, но человеческий хор стремится к репитативности и формировании устойчивых паттернов. Общества часто монолитны, но их стройный напев формируют отдельные, самостоятельные голоса, каждый из которых может стать ключом к решению проблемы, на которую не способен никакой чеканный строй. Сила человечества — в гибкости, приспособляемости, изворотливости, сообразительности и универсальности.
Кажущийся хаос человеческих сообществ — его главная производительная сила, в точности как нейронная сеть в человеческом мозгу разом оббегает все возможные квадриллионы нервных путей в собственных недрах, точно так же и человечество, заламывая руки и суетясь, проделывает единомоментно миллиарды лабораторных опытов, тестирует миллионы гипотез и изобретает сотни тысяч машин, большая часть из которых никому никогда не пригодится.