Ему же, ослепшему Хранителю, только и оставалось с тех пор, что заворожённо наблюдать, как гаснут в небе последние отблески солнечного огня. И ждать, чем всё закончится.
Что рак-отшельник на дне морском может знать об источнике вселенского цунами?
Но он не был раком-отшельником. Он был носителем чужеродной искры. И однажды ему был дарован отблеск просвета, там, наверху, мелькнуло на секунду нечто, дарующее если не надежду, то подсказку.
Недаром они с другими Хранителями потратили столько бесплодных усилий в бессмысленной попытке не допустить человечество к фокусу.
Подспудным чутьём рождённых в пустых и голодных пучинах Войда, их искры противились самой мысли приближаться к тем гиблым местам на краю звёздного скопления. Там скрывалось нечто, противное самой их дуальной природе — биологической и плазмоидной — а потому и естественному желанию оградить человечество от этой неведомой опасности, порождённой не их угасшим всевидением, но обыкновенным чувством самосохранения существа, одиноко просуществовавшего в пустоте сотни тысяч, если не миллионы лет.
Однако теперь, когда неминуемое уже случилось, Хранителям постепенно становилось понятно, что страх приближаться к фокусу и черная клякса ложной их слепоты истинно были единой природы. Кто-то из подобных им носителей искры однажды рискнул приблизиться к фокусу и по итогу сгинул в кротовой норе его укрывища.
И кто-то — уже совершенно иной, пусть и носящий те же имена и лица — вынырнул из огненных глубин иной браны в этом самом месте, однако не в том самом времени, когда начала подступать волна ослепляющего космического цунами.
Внутренний взор Хранителя подчиняется лишь строгим законам причинности, но гости из чужих таймлайнов им были ничуть не подвластны. Разрушая одним фактом собственного появления разом все первопричины и все последствия, Превиос с советницей-ирном вывели этот таймлайн из равновесия. Всё что могло пойти иначе — пошло не так, любые предсказания пали прахом, а каждое на свете событие отныне могло сместить баланс непрочных связей в любую из многоликих случайностей. Началось то, что Хранители назвали «жёлобом» — непредсказуемая, но одновременно и неудержимая лавина событий, ведущая неведомо куда.
Так постепенно беспомощные, ослепшие Хранители стали заложниками беспросветного своего фатализма.
Они не могли ничего поделать, но и не делать ничего они не могли, слишком ужасны были настигающие их обрывочные видения, слишком чудовищны были последствия любой возможной ошибки.
Потому его и изводила эта непреходящая слепота, что делала его, по-прежнему всесильного, по-прежнему Избранного, по-прежнему Хранителя, обычным человеком, только в отличие от любого человека, он уже не мог удовлетвориться лишь простыми радостями и локальными достижениями тральщика-космача, белохалатника-студиозуса или корпоративной крысы с одного из великого множества человеческих миров.
Его тревожила одна и та же зудевшая у него внутри мысль — однажды они окончательно прозреют, однажды лавина Жёлоба остановится сама собой, и тогда… что тогда?
Обрушится ли на них осознание собственного провала, всей истинной глубины той потенциальной ямы, в которую они сослепу совместно загнали несчастное человечество?
Ожидание этого было сродни особо изощрённой пытке.
Впрочем, лучше ужасное знание, чем ужас незнания. Если так подумать, хуже него не может быть ничего на свете. Что может быть горше осознания того, что он не провалился, но проспал, просидел в своём углу на скамейке запасных весь матч, не подозревая даже, что игра уже начата, и что даже финальный свисток уже близок, а он всё сидит, и сидит, и чего-то ждёт.
Так быть может, попросту не ждать? Ни грядущего прозрения, ни неминуемого провала. Тот же неугомонный Улисс, тоже слеп как крот, но это вовсе не мешает ему переть напролом, сподвигая могучей дланью собственной железной воли самую, казалось, ткань ригидного, неподатливого человеческого моря на новые свершения.
Что мешает ему поступать также, что мешает прочим Хранителям к нему в этом порыве присоединиться?
Для этого и нужно-то всего-ничего, только собрать волю в кулак и двинуться вперёд так же просто, как если бы он и не переставал видеть то, что видеть обязан, словно не было вокруг него столетий кромешной беспросветной мглы, а было лишь залитое солнцем пространство бесконечных возможностей.