Ромул первым осознал всю чудовищность содеянного, навеки удалившись от дел, как только волна поднятого космического цунами хоть немного рассосалась.
Теперь настала и ей пора осознать свои ошибки. Появившись на пути Симаха Нуари тут, на этот самом месте, она не просто ослепила Хранителей и сбила с пути летящих, которые из мудрых наставников сделались вдруг для человечества презренными спасителями. Она навеки выдернула из самой этой временной линии ту ось, вокруг которой она вращалась. Большой Цикл закончился, едва начавшись. Тысячелетия пути сократились до столетий, намертво замкнутых на себя в самопожирающем водовороте. И вот теперь настала пора его покинуть.
Удивительно, но чтобы осознать это, ей потребовалось куда больше, чем несчастные столетия слепоты. Там, в недрах чужой браны, одинокая и потерянная, её искра провела стократ больше времени, и да, всё это время ушло у неё на одну-единственную задачу.
Вслушиваться в окружающую её пустоту.
И пустота эта, вне всяких сомнений, отвечала ей взаимностью.
В отличие от ложного вакуума, в котором привыкли жить искры, в отличие даже от кромешной черноты Войда, в которых зародилось по крайней мере одно из двух нависших над Сектором Сайриз жадных чудовищ, пространство иной браны было по-настоящему пустым, оставаясь таковым с самого начала эпохи экспоненциальной инфляции — с момента первичного расслоения бран. И пока у нас выгорал инфлатон и рекомбинировала первичная барионная материя, оставив после себя лишь жалкие следы того, что позже обернётся аксионными гало и понемногу загорится в их кучностях молодыми звёздами, на иной бране процесс рождения новой Вселенной позволил сформироваться лишь нелепым облакам холодного нейтринного конденсата, навеки вмороженного в пустоту пространства.
Истинную пустоту, единственные примеры макроструктур в недрах которой составляли отныне лишь первичные коллапсары — последние остатки артефактов инфляционной эпохи. И вот в этой тишине и пустоте, где не было квантовых полей, а значит и их даже фантомных осцилляций, она провела бесчисленные эпохи, сравнимые со всей историей человечества как вида — совсем немного по меркам их дарёных искр, невероятно долго по меркам даже самых древних Избранных.
Попутно научившись слушать.
И теперь, когда она вернулась к самому началу, здесь, в тени идущего на них огненного цунами, она наконец осознала всю глубину своего прежнего невежества и собственной самовлюблённой слепоты.
Моментом откровения для Превиос стало случайное рандеву на Квантуме с профессором Танабэ. Тот неустанно и требовательно всё что-то у неё выспрашивал, поминутно сыпля бессмысленными для её биологического уха терминами и требуя в ответ сатисфакции. Превиос тогда лишь вяло отмахивалась в попытке невнятными пассами обрисовать то, что в вербальной форме формулироваться никак не желало. Мир без движения, мир, погружённый в идеальную пустоту, мир без масштабов, навеки застрявший в тупике идеального баланса там, где нам только снились сказки про «антропный принцип» и «тонкую настройку», последнее убежище дурака.
И только впоследствии, когда она всё-таки осталась наедине с самой собой, до неё, наконец, дошло.
Превиос никак не могла взять в толк, чего от неё хотел профессор, не потому что не владела терминологией или иначе мыслила, то и другое никогда не служило для эффектора барьером для успешной коммуникации, напротив, ей даже так было порой удобнее — подстроиться под образ мысли собеседника, перенять его понятийный аппарат, буквально по локоть забраться тому в голову, чтобы вволю там на досуге покопаться. Тут же причина отсутствия взаимопонимания лежала в совершенно иной плоскости.
Там, где она в простоте выживала, постигая законы чужой браны исключительно ради текущих целей и задач, профессор Танабэ разом увидел за косноязычными её описаниями целый простор новых возможностей. Где она испытывала лишь острый голод в тенётах окружающей ледяной пустоты, лишённой даже едва теплящихся остатков древнего реликта, там собеседник её разглядел новую физику, новые пределы, в конце концов, новую жизнь.
Пусть совсем не такую, к какой мы привыкли. Но что есть привычка, если не косность сознания?
И вот она здесь, на том самом месте, между пузырящимся остатком несчастной Альционы D и злополучным фокусом, по-прежнему в своём собственном теле, протягивает в пространство призрачные лучи собственной искры, словно незрячий в тщетной попытке нащупать опору в окружающей пустоте.