Но нет! Какая же это пустота!
В отличие от одиночества чужой браны, здесь вокруг неё беспрестанно пульсировала столь плотная и горячая энергия, что можно было обжечься. Чуть меньше трёх кельвин микроволнового реликта? Единственный протон на кубический сантиметр? Для сегодняшней Превиос скучная межзвёздная среда представлялась ничуть не менее населённой, чем скручиваемое неудержимой аккрецией коллапсирующее под горизонт кристаллическое ядро закритической нейтронной звезды. Там, на чужой бране, она могла годами нестись сквозь пространство с единственно возможной в тех краях скоростью — скоростью света — и не столкнуться по пути ни с чем вовсе.
И тем не менее, там Превиос постепенно выучилась и слышать, и видеть.
Здесь же она — новая она, — пожалуй, мгновенно триангулировала бы фокус безо всяких математических ухищрений, просто на слух, попросту оглянувшись.
Точно так же, как чужая брана виделась научному воображению профессора разом во всей её пустотелой полноте, точно также и теперь Превиос перестала просто ощущать пространство нашей Вселенной одним лишь голым наитием собственной искры.
Она осознала разом все законы, пронизав взглядом все масштабные факторы и все слои окружающего её космоса. Увидела все связующие нити, все причинно-следственные связи, все разрушенные надежды, все павшие цивилизации, все погибшие миры, всех поверженных идолов, всех самозванных царей.
Превиос не интересовалась тем, что будет, нет, её отныне как будто занимало лишь то, что минуло.
И глядя на многослойную пустоту фазовых стен там, в глубине осиротевшей кротовой норы, где некогда скрывался фокус, она увидела то, что её всё это время снедало.
Тот факт, что не она стала причиной его здесь появления, и тот факт, что вовсе не фокус привлёк её сюда на конце длинной цепочки неверных решений и неисправимых ошибок.
Эх, Улисс-Улисс, вечно встревоженный Соратник. Ты боялся, что она вырвется однажды из твоих жарких объятий и натворит всяких бед, как это уже случалось в твоих вещих снах, навеянных знакомым взглядом из-за горизонта. Ты настолько этого боялся, что в итоге наградил её парой крепких металлических рук, единственной задачей которых было сдерживать искру внутри неё, но вместо этого лишь привлёк на её крик боли двух любопытствующих девиц чужой расы. Ловушка, в которую угодил сам ловец, замкнув навеки кольцо причинности.
Что тут скажешь. Сегодня мы его разомкнём, во всяком случае, попробовать стоит.
Но начнёт она, пожалуй, не со своего прежнего хозяина-прототипа, а вот с этой кротовой норы, что вела на чужую брану, казалось бы, навеки запечатанную теперь и навеки же опустевшую.
Даже отсюда, за декапарсеки от нового пристанища беглого фокуса, и за сотни парсек от того, второго чудовища, она теперь отчётливо видела их тела. Видела и понимала.
И в первую очередь понимала то, чего, должно быть, не осознавали даже они сами. Зачем они здесь, чего в действительности ждут, что на самом деле ищут.
Потому что главное откровение, что было даровано ей на чужой бране, ключевое наитие, что посетило Превиос после разговора с профессором Танабэ, состояло в том лишь простом факте, что на самом деле для Вселенной не существует ни слоёв, ни масштабных факторов, мы населяем не наши тёплые миры, как и плазмоидная искра живёт свою жизнь не в кажущейся пустоте глубокого космоса.
Все мы до единого — фокус с его трансгалактической мегаломанией, мёртвая Мать с её хрупкими экологическими нишами, человечество с его извечными коллективными войнами и тотальным субъективным одиночеством, летящие с их непременным апломбом, ирны, жаждущие и боящиеся контакта одновременно, искры с их вечным голодом — живём на одном-единственном плане бытия, живём и существуем во Вселенной, населяя и наделяя смыслом непосредственно её просторы.
Мы равны. Мы все равны перед пространством, которое если и существует, то лишь отражаясь в наших глазах, и в свете этого наши точки зрения не могут быть так уж далеки, каждый из нас при должном тщании способен понять другого, стоит только захотеть, стоит лишь постараться.
И уж она постарается.
Превиос явилась сюда, на руины запечатанной навеки кротовой норы не затем, чтобы придумать способ сделать её вновь проходимой, о чём её с такой настойчивостью просил профессор Танабэ, её цель тут была одновременно проще и куда сложнее.