Проблема оказалась вовсе не в понимании космического собеседника. Понимать его не требовалось вовсе, точно так же как чтобы увидеть круги на гладкой поверхности сонного пруда, не обязательно различать стремительную тень загодя брошенного в его тину камня. Куда сложнее оказалось расслышать тяжкий плеск его падения. Пришедший с той стороны голос был почти неразличим, как если бы с тобой пыталась говорить гора, на склоне которой ты очутился, как если бы ты попробовал учуять зов древних мёртвых деревьев, держа в руке кусок каменного угля с до сих пор ясно различимым на нём рисунком годичных колец.
Для этого нужно быть ею, ушедшей в темноту небытия и сумевшей вернуться в своё тело искрой.
Гора содрогалась зловещим рокотом обещания будущих лавин.
Деревья даже в этой застывшей форме до сих пор пели шелестом листвы осанну древней весне.
И Превиос их слышала. Как слышала она и зов фокуса, тихую, едва различимую, но вместе с тем титанически могучую поступь гонца из чужой галактики. И те невероятные образы, что этот зов в ней пробуждал.
Обнажённые кристаллические ядра остывших углеродных звёзд; бурлящую биохимию верхних слоёв атмосферы горячих юпитеров, застывших в приливном захвате древних красных карликов; многослойные колыбели будущей жизни — океаны блуждающих в недрах галактических течений ледяных гигантов; криогенные биосферы густых метановых озёр, для которых обычная мёрзлая вода подменяла собой тектонику литосферных плит; невероятной красоты развевающиеся на звёздном ветру гигантские, в сотни тиков площадью, самосборные паутины космического полимерного моноволокна, что походя разрубало на куски монолиты шальных астероидов. Медлительная даже по космическим меркам жизнь в виде кремнийорганических кристаллов, сверхплотная жизнь на основе азотных полимеров в глубинах газовых гигантов, горячие формы плазмоидной жизни в фотосферах звёзд красного сгущения. Ну, и наконец классические гости из глубин Войда, подобные искре Превиос, бездумные бродяги по воле космических ветров, беспечные покорители чужих миров. Фокус уже встречал подобных ей на своём бесконечном пути.
Слишком древние, чтобы по-настоящему беспокоиться за своё существование, слишком беспечные, чтобы не лезть в дела юных биологических рас, слишком голодные, чтобы пройти мимо раскинутой тут дармовой энергии, слишком любопытные, чтобы не заинтересоваться чужеродной материей в её невероятном богатстве форм. Когда-то прародитель фокуса ассимилировал их так же легко, как земной кит переваривает криль. Не из голода, а так, скорее из любопытства. Пока однажды не осознал всю ценность чужого, самостоятельного, отдельного от себя разума.
А до того… Превиос поневоле содрогнулась от увиденного, когда впервые осознала чудовищные масштабы мёртвой нефритовой армии далёкого прародителя.
В отличие от земной Матери, прародитель не становился колыбелью космического разума, не создавал вокруг своих детей теплоту уютного дома, но до некоторых пор попросту пожирал целые цивилизации, навеки растворяя их в собственных голодных глубинах. Те смерзались в них, подобно мухам в янтаре — недвижимый, непостижимый, бессмысленный идеал застывших навеки форм.
Их города были прекраснее космических кристалломорфов эпохи Космологического Полудня, их сознание было слитым воедино почище роевых разумов, населявших трансгалактические кометные потоки. Слитым настолько, что у них не оставалось отныне вовсе никакого разума, только далёкое эхо голоса самого прародителя. Ничуть не более самостоятельные в своих поступках, чем сам фокус, рядом с ними Превиос в своей прежней ипостаси бездушного калеки-эффектора казалась самой себе теперь стократ более свободной в выборе и целеполагании, стократ более эмпатичной и человекообразной.
Даже самозваные Ксил Эру-Ильтан, эти марионетки чужого разума, шпионы, заброшенные в самую толчею человеческого общества, представали теперь перед Превиос совершенно вольными в своих поступках, настолько растворены были те древние поглощённые космическим разумом цивилизации в кислотной среде вездесущего эго прародителя.