С одной лишь немаловажной разницей — на этот раз гроза была вполне рукотворной природы, это посыпались первыми суперсимметричными каскадами проецирующиеся в субсвет остроносые «валькирии». Сперва единицы разведчиков, затем сбитые в единый кулак звенья авангардных групп зенитного прикрытия, наконец тяжёлые ордера боевых порядков сил основного прорыва.
Весь экспедиционный флот ирнов явился на зов, ни единый крафт не остался в квадранте основного базирования, каждая боевая единица и каждый наличный навигатор выстраивали сейчас свои порядки вокруг точки проецирования одиноко зовущего на помощь, терпящего бедствие корабля.
Ловушка захлопнулась. Пассивно скользящим по своим расчётным траекториям рейдерам Железной армады понадобились считанные мгновения, чтобы обработать поступившую к ним тактическую информацию и принять единственно возможное в данном случае решение — немедленно атаковать враждебный флот, пока тот не сумел завершить оборонительное построение для осуществления надёжного огневого прикрытия. Враг не знал, последует ли за первой волной вторая, и не собирался позволять этим «валькириям» спокойно закрепиться у себя на пути. Его цель была проста — механически продолжить свой путь, неся гибель живым мирам. «Валькирии» ирнов этой цели противоречили, потому они должны быть эффективно уничтожены, пока их не стало достаточно много для успешной контратаки.
— Чего смешного, миа, ты так заливаешься, будто это не мы с тобой только что обрекли все эти корабли на гибель.
— Но главное — они прилетели! Плюнули на всё, наступили на горло своей песне, снялись с якоря и ушли на прожиг! Я была права! Знаешь, мне будет куда радостнее рисковать собой не ради абстрактных теорий, а вот так, лицом к лицу с врагом всего живого, когда мазеры гудят, а плазменные жетоны разлетаются вокруг гибельными осколками! Что же ты загрустила, миа, из нас двоих именно ты всегда рвалась в бой, предпочитая любое планирование прямому действию, что же изменилось сегодня?
— Ты прекрасно знаешь, что изменилось, миа, весь этот космический цирк с летящими можно было до этого в любой момент прервать. Передумай мы хоть на мгновение, стоило мне вовремя нажать вот на этот сенсор, как нас тут же разнесло бы в клочья, ищи-свищи, для всей остальной вселенной мы с тобой навечно остались бы лишь очередными комическими потеряшками с неизвестной судьбой, коим нет числа. Декогеренция на выходе, случайная шевелёнка, просто неурочное столкновение с Армадой, благо этот квадрант — донельзя опасное место. Но с тех пор, как флот пришёл нам на выручку, у нас уже нет пути назад, разве тебя не пугает такая перспектива?
— Ха, пугает, и пугает до чёртиков! Но ты пойми, миа, сколько кругов мы прятались в тени, сколько тянули лямку планов внутри планов, но настала пора, и мы наконец-то начали действовать. Время сомнений и страхов закончено, мы сделали, что могли, теперь настало время вступить в игру всем остальным.
— Это меня и пугает, миа, сделав этот шаг, мы больше не способны свернуть с избранного пути, вынужденно следуя собственному плану, мы отложили все яйца в одно гнездо, как говорят летящие. Пожалуй, впервые за столько кругов я оказалась в ситуации, когда больше ни на что не могу повлиять, что бы я отныне ни совершила, какую бы дичь ни творила, результат от этого ничуть не изменится.
— Но так ли это плохо? Суди сама, как это сейчас воспринимает наш прекрасный Симах Нуари, соорн-инфарх щипаный, сидел себе, даже пиннами не шевелил, ковырялся себе в роструме, планы строил, сочинял депеши для Большого Гнезда, или я не знаю, мемуары строчил, в общем, ни в чём себе не отказывал. А тут мы такие, миа, налетели, жить мешаем, планы ломаем, заставляем что-то решать, как-то действовать. Неприятно! Хотела бы ты видеть сейчас его покрасневший от злобы рострум?
— Я? Да мне его и вовсе лучше никогда бы не видеть! Видала я его рострум в гробу! Но одно дело, миа, манипулировать трёпаной птицей, совсем другое — рисковать ради этого жизнями ирнов, которые вон там теперь собственными телами защищают нас от атак врага, не можем же мы им теперь сказать — всё, мол, представление окончено, Симах Нуари не повёлся, расходимся, до скорых встреч, товарищи-космачи!
— Не можем, миа, хотя бы и потому, что тем самым мы немедленно сведём на нет тот самый их подвиг самопожертвования. Вроде как всё зря.
— Так вот потому я и злюсь, миа, с точки зрения теории игр только та игра годится, где баланс достижим настолько полный, что вовсе любое решение одинаково хорошо и одинаково проигрышно для любого из игроков, мы же тут сотворили обратное — каждый, буквально каждый выбор любой из сторон теперь плох, любой исход выглядит хуже предыдущего. В шахматах артманов это называется «цугцванг». Что это за план за такой, в котором при каждом исходе гибнут люди, ирны, летящие, горят миры и взрываются звёзды!