— И не собиралась! Мы обязательно теперь дойдём до финала, миа, мы двое и вся остальная Галактика. Но ответь мне, я тебя прошу, на последний вопрос. Что мы будем делать, если проиграем? Быть может, ну его, прекрасное далёко, командуем обратный прожиг и пускай мы сгинем обесточенным призраком во тьме фрактальных глубин дипа, но нам по крайней мере не придётся потом горевать, наблюдая воочию плоды собственных ошибок.
— Смотря, что ты понимаешь под проигрышем, миа. Падение Сектора Сайриз? Без наших усилий оно так или иначе бы случилось. Содействие летящих в этой трагедии? Взгляни на тактическое пространство, ты же видишь, он и его флот сейчас тут, рядом, смотрят, ждут, решают. Так причём тут мы и наш возможный провал? Мы пытались, но не смогли. Это в любом случае будет не наш позор, хотя во многом и наше горе. Или ты имеешь в виду куда более широкий горизонт планирования, грядущее кажущееся неизбежным теперь падение Ирутана, Большого Гнезда? Тут уж и точно — мы успеем ещё с тобой приложить массу усилий, чтобы это по возможности никогда не случилось. Так что я лично на этом сдаваться не собираюсь. Теперь же наша задача проста. Начать проецирование.
Гонг!
Всё плотнее теснилось кольцо вокруг раненой птицы, всё теснее кружились вокруг неё взбешённые товарки, всё ближе подлетало к оборонительному кольцу злобное ржавое вороньё, всё смелее пыталось атаковать, выбирая для начала самые сподручные цели, но вскоре настанет время, когда сил у врага прибудет в достатке — и тогда вороний грай сольётся в яростный клёкот и напасть эта уж не станет дальше кружить по кругу да гнетущим колом, yj ринется в бой, не глядя по сторонам и не опасаясь ответа, а только лишь вторя железной воле непременного приказа — настичь и сокрушить.
Хоть трепетна была птица, и сколь ни яростен крик пришедших на её зов, но конечны силы их и конечен век, тогда как слетающиеся к ним голодные клювы нескончаемы, несутся они потоком ржавым, сверкают очами мёртвыми, когтями страшными, крылами могучими.
Неправеден тот бой неравный, что грядёт, но таков уж путь жизни среди царства мёртвых — биться друг за дружку, как повелела им сама Вселенная, сколь бесконечная и пустая, столь же замкнутая и населённая, поскольку есть в ней жизнь.
И покуда жизнь эта теплится, будет она бороться против смерти, с коварной всепоглощающей её тьмой. И борьба та истинно есть единственная и непреложная цель всякой жизни. Восстань и подними меч свой во благо бессмертия вселенского разума, во имя грядущей Вечности, во спасение каждой жизни.
Даже если бесплоден тот подвиг и бесполезна борьба. Самая суть её истинно состоит в том, чтобы длиться затем не в памяти поколений, но в неслышном эхо, пронзающем космос, в бесконечно далёком отголоске того, что здесь сегодня случится.
Исторгая беззвучный крик, бросились птицы строем на врага, грудью своей принимая первый тяжкий удар и не надеясь на спасение. Так положили они за правду, и так снесут они её даже и в самую чернь хладной могилы.
Но не вспыхнули и не сгорели в мёртвом пламени врага птичьи перья, и не изломались костью о металл их стройные крыла, и не прервался молчаливый клёкот, а только вторил ему вдругорядь голос белоснежных лебедей, что словно бы из ниоткуда встали окрест вторым защитным кругом. Сотни, тысячи стремительных тел вытянулись реющим полётом, оберегая, защищая, атакуя. Всё новые и новые лебединые клинья вбивали себя меж железных враньих стай, и с каждым мгновением их становилось всё больше.
Будто по чудесному знамению, по мановению незримой длани прошелестели их крыла, и победный враний грай разом прервался, захлёбываясь чёрной жижей, что была у них вместо крови, и отступил враг, и побежал прочь от нежданной засады, и долго его ещё преследовали их, побивая бегущих, смелые птицы, и это была великая победа, одна в череде грядущих побед.
Одного только лебедя не нашлось в том сражении, ни гиблого, ни живого, потому что не было его там.
Звали того лебедя Симах Нуари, соорн-инфарх Сиерика.
Гонг!
Глава III. Инвариант (часть 3)
Голос струился в стенах рубки подобно гневному урагану, подобно неудержимому торнадо, подобно верховому воздушному течению, скребущему снежные лысины могучего горного кряжа, подобно полярному вихрю газового гиганта, чьё вращение во много раз опережает саму скорость звука.
Голос был горяч и холоден одновременно, его шершавый язык слизывал у слушателя мясо с костей, но вместе с тем и убаюкивал его, словно мать — беспокойное дитя.