Это был не просто голос, смысл его послания простирался куда шире банального набора морфем и интонаций, тембр его забирался куда дальше пределов слышимости даже самого искусного летящего, поднаторевшего в исполнительском мастерстве, поскольку сам голос и был таким посланием — ибо произносимое им обретало значение вне всякой связи со словами, образами и понятиями.
Голос был вещью в себе, одновременно слепком далёкого разума и собственно этим разумом, пусть и воплощённым на время в единственно возможную на столь чудовищном расстоянии форму.
Три сотни тысяч сезонов светового пути отделяли голос от своего создателя, по сути своей, голос был даже не эхом, но противоречащим самой вселенской причинности предсказанием того, что можно было бы услышать здесь, на краю Пероснежия, в невероятно далёком будущем, когда световой пучок, отправленный прямым путём из Большого Гнезда, успешно достигнет этих оставленных истинным разумом пределов.
Но эти двое слышали голос прямо сейчас, слышали, слушали, и ужасались, каждый на свой лад.
Привычно укутанный в чёрные пинны соорн-инфарх стоял, мрачно потупясь, всей своей грузной фигурой изображая неудовольствие, будто кто-то по ту сторону пространственного моста его в тот момент мог разглядеть и в должной мере оценить его позу.
Второй же, невольный слушатель сего представления — закутанный в белую тунику служенаблюдатель, напротив, изо всех сил старался не показать своего отношения к услышанному здесь, однако получалось это у него из рук вон, с тем же успехом он мог с довольным видом ходить по палубе колесом.
Слишком уж разительно отличались в тот момент каменная стать Симаха Нуари и шмыгающий рострум Илиа Фейи.
Ведь если последний уже сделал, что мог, сказал своё веское слово там, где прочие предпочли бы смолчать, то как раз именно затяжное самоустранённое молчание соорн-инфарха говорило само за себя — в итоге приведя их обоих в эту точку времени и пространства.
Собственное веское мнение по поводу случившегося в итоге было у каждого, однако покуда голос рокотал и высвистывал, оба они продолжали делать вид, что смиренно выслушивают волю летящего света Тсауни, не прерывая, не оспаривая, но и ничуть не поддакивая далёкому рокочущему голосу забытой родины.
Хотя, никого из них двоих сказанное, пожалуй и не было способно уязвить или удивить, слишком очевидным было творившееся в тактическом пространстве вокруг двух намертво пристыкованных «Лебедей». Голос старался впустую, проговаривая вслух и без того очевидное. Вторжение началось.
Вот так всё просто и обыденно. То, против чего всё восставало внутри них обоих, учителя и аколита, соорн-инфарха и служенаблюдателя, наконец, свершилось. Вот только с тех пор, как покинуть родную Омму, Илиа Фейи успел с дюжину раз пересмотреть свой взгляд на артманов и на всю эту несчастную галактику, и потому теперь так радовался, чего не скажешь о Симахе Нуари, прозванном артманами «спасителем», который до сих пор стоял на своём так крепко, как может упорствовать только истинный летящий.
Итак, теперь ему настала пора оказаться в оппозиции к голосу. А значит, его былой аколит заведомо победил в их давнем споре. Илиа Фейи нервно дёрнул лысой башкой, запоздало соображая, что голос тот уже немало времени как стих.
Пора этот фарс заканчивать.
— Вы как будто чем-то недовольны, соорн-инфарх. Вы же так жаждали освободиться от привязи к этому безблагодатному народу, возрадуйтесь теперь, вы свободны!
Симах Нуари поднял на бывшего аколита красные от ярости корнеи, но всё-таки сдержался от едкого замечания — довольному собой Илиа Фейи было слишком заметно, каким напряжением воли учителю далось это усилие.
— Если вы о том, что теперь я остался без своего крыла и без своей службы, то да, вы правы, я свободен. Если же вспомнить, чего я здесь всё это время пытался избежать, то этот груз отныне пребудет со мной навеки.
— Насколько я помню, в ваши планы входила в том числе, ни много ни мало, вероятная поголовная гибель народа артманов, и я поспешу развеять ваши сомнения — хвала свету, что до этого покуда не дошло.
Симах Нуари зябко повёл югулами и не стал сразу отвечать. Веяло от его фигуры в такие бессловесные моменты каким-то отчаянным, что называется могильным холодом.