И наконец-то, похабнейшим образом, отчаянно, с наслаждением чихнул.
Глава III. Инвариант (часть 4)
Тебе становилось страшно до космачьих чертей, до колик, до трясучки. Страх, животный, почти непереносимый страх сковывал твои движения, мешал дышать, сводил тебя с ума, лишая тебя воли, заставляя твои мысли лишь без устали бегать по кругу в заведённом навечно цикле самовозбуждающихся автоколебаний.
Ты умрёшь, ты наверняка сегодня умрёшь, погибнешь, сгинешь навеки, от тебя не останется даже чёрточки в скрижалях памяти чужого и чуждого тебе человечества, не сохранится ни строчки в логах бортовых кволов или сводках навигационных картотек. Тебя по сути никогда для них и не существовало: все записи о тех, кто сгинул на борту пропащего каргокрафта «Осса», давно сданы в архив, но от них хотя бы остались какие-то следы и хотя бы в теории существуют люди, которым не всё равно до их пропащих судеб.
Тебя же — тебя такого никто не вспомнит, чем бы ни закончился твой сегодняшний вояж, куда бы ни привела тебя в конце концов судьба. И потому ты можешь даже не пытаться гадать о своей будущей судьбе, совершенно неважно, какой она будет, тебе достоверным образом известно исключительно лишь то, чем она закончится.
Ты в любом случае прекратишь своё бесполезное существование.
Быть может, попросту распадёшься облаком разрозненных частиц, единомоментно утративших квантовую связность и тем самым автоматически переставших быть единым целым. Может, попросту падёшь ниц опустошённым паппетом, от управляющих нитей которого неведомый кукольник от вящего томления убрал свою руку, оставив бесполезным ржавьём валяться у обочины космических дорог. Или же напротив, тебе будет дано раствориться, истаять в жарком пламени чужого взгляда, сколь всемогущего, столь и грандиозного в своей безграничной силе, что подобной тебе букашке не дано прожить и мгновения, оказавшись в фокусе его пристального внимания — ты сгоришь без дыма и пламени единым выдохом, лёгким порывом ветра, трепетанием крыла бабочки-подёнки, безвольно спешащей на космический пожар.
Зачем тебе это пламя? Отчего ты не повернёшься вспять, не бросишься прочь?
Ведь это же так просто — попросту остановиться, оставить свой гибельный путь, уйти без слов и прощаний, покинув юдоль человеческих страстей и печалей, бросить весь этот суетный мир на произвол его собственной судьбы. Какое тебе вообще дело до всех этих людей и чужинцев, космических крепостей и живых миров, неужели ты всё ещё смеешь тщить себя надеждой, что где-то тут есть место и таким как ты, рукотворным призракам, гостям из пустоты небытия, пришельцам из глубин бездны, безвольным гулям, без спроса поднятым из мёртвых.
Нет, никаких сомнений и заблуждений по этому поводу ты не испытывал даже до того, как познакомился с требовательным голосом Немезиды там, в чёрной ловушке, клетке Шрёдингера. Ты — кот, который выжил, на которого всё-таки пал взгляд наблюдателя, которому вынесли его вердикт, но вердикт, отчего-то, лишь отсрочивший неизбежное. Тебе бы теперь бежать со всех лап, не оглядываясь, но ты всё ещё тут, шагаешь вперёд, сотрясаясь при этом от страха.
Какая нелепость.
По сути, единственной причиной, по которой тебе было суждено принять свою судьбу, были простые тихие слова, брошенные тебе Немезидой как бы невзначай и мимоходом, но тем не менее, ты крепко запомнил те её слова. Слова о том, что ты так и так уже мёртв, остался распадаться понемногу мороженой тушей там, на боту каргокрафта «Осса», быть может, даже ещё и не совсем погиб, а просто некому и нечем тебя отыскать на бесконечных просторах Сектора Сайриз, а значит ты изначальный никогда уже не будешь возвращён к жизни, вся твоя новая дарёная жизнь — лишь жалкая подачка чужеродного космического разума. Тебе и правда нечего терять, тут же уяснил для себя ты, и хотя твоё живое тело продолжало с тех пор беспрестанно трястись от животного ужаса, ты сам как будто бы с тех пор стылой сосулькой замер перед осознанием неизбежного.