Можно сколь угодно бежать физической гибели, но на деле тебе она не страшна, потому что ты уже действительно мёртв. Однако в отличие от миллиардов и миллиардов прочих мертвецов, оставивших этот мир раз и навсегда, тебе отчего-то дано воспользоваться невероятным шансом попытаться отомстить холодному космосу за то, что тот поступил с тобой так жестоко, за то, что сделал себя собственной марионеткой, за то, что подарил тебе эту жизнь без спроса и дозволения.
Так дети инстинктивно мстят своим родителям. Жизнь разумного существа, если хотите, сама по себе — донельзя жестокий подарок. Слишком много бесплодных страданий она с собой поневоле приносит. Но дети по крайней мере не помнят случившегося до собственного рождения и не ведают иного существования, кроме как здесь и сейчас, так что это всё можно списать на глупый каприз, не более. Тебе не нужно вспоминать, каким ты был «до», для тебя вовсе нет иной жизни, поскольку теперь это не жизнь, а исключительно механистическое существование, длящееся лишь по воле тиканья часов, не более того.
А потому какая разница, сколько ещё оно продлится, какая разница, насколько страшно твоему дарёному телу. Важно лишь то, на что ты способен, пока это ещё не закончилось, пока у тебя за душой осталась последняя возможность.
А вот тут уже, как говорится, есть нюанс. Что тебе даст банальное бегство? В человецех тебе так и так больше не спрятаться, не укрыться, суждено тебе слыть среди них вечным изгоем, бесконечным странником, каждый раз оглядывающимся через плечо, не преследуют ли тебя званые сородичи, не намереваются ли нынче погнать тебя прочь, безродного чужака посторонней природы да чуждой породы. Всерьёз, далеко и надолго бежать за пределы Барьера тебе скорее всего не удастся, да даже если бы и удалось тебе действительно оставить эту юдоль печали, чего тебе ждать там, в горячих недрах локального войда, если не всё того же пристального взгляда со стороны далёкого прародителя, что отыскал, наконец, свою беглую частичку, своего своекорыстного пасынка.
И что тогда? Тебе не дано сил сопротивляться его воле. Да что там тебе, весь Сектор Сайриз, пожалуй, тотчас бы пал ниц под его натиском, будь на то его воля. Единственное, что нас всех оберегает от уничтожения в горниле чужой космической воли — это безбрежные расстояния между прародителем и нами. Но каким бы долгим ни был тот путь, однажды и он будет проделан, а значит, единственное, что тебе надо совершить в этой дарёной жизни — это попытаться хотя бы на минуту отсрочить неизбежное будущее в надежде, что этого скромного гандикапа хватит другим, куда более естественнорождённым жизням, на то, чтобы всё-таки воспользоваться шансом и одолеть породившее тебя чудовище. Или хотя бы снова на время сдержать его натиск.
Время. Почему это всегда вопрос исключительно времени? Неужто потому лишь, что самоё время на поверку оказалось тем единственным непреложным мерилом, которое не подвластно в итоге даже таким невероятным порождениям внемировой пустоты, каким был твой тёмный фокус? Время как единственная неразменная монета, единственная надёжная величина. У тебя покуда оставалось это время, и ты покуда был готов его с толком израсходовать.
Но даже оно у тебя иссякало.
Пока шлюпка твоя, угнанная с верхних палуб космической актинии «Тсурифы-6», уходила на прыжок под бодрые матюги дежурной операторской смены, ты не думал об этом. Не беспокоил тебя его мерный отсчёт и во время черноты забытья меж двух границ субсвета. И лишь только по прибытии сюда, на тот край Скопления Плеяд, где кончались старые звёзды и начиналась великая пустота локального войда, ты, наконец, в полной мере сумел прочувствовать каждый оставшийся тик и так собственных биологических часов.
Возможно, это было такой же иллюзией, тем же субъективным ощущением, что и этот нутряной страх. Какие-то молекулы преодолели какие-то мембраны, электрический потенциал активировал связь между случайными нервными клетками, в кровоток выплеснулись послушные метаболиты, ускорились сокращения неких подневольных мышечных волокон, понизилась концентрация обычных газов в крови. Но с каждым стуком сердца ты на самом деле, а не в мире иллюзий, становился ближе к неизбежной смерти.