Даже на тривиальное соображение, что тебе глупо хотя бы и помыслить о том, чтобы хоть в чём-то, пускай и в малой толике, суметь обмануть космический сгусток своего хозяина, ты отвечал сам себе лишь упорным, насупленным молчанием. Да, тебе страшно, да, ты в ужасе, что вообще рискнул даже подумать о подобном, ведь этот межзвёздный призрак некогда сумел слепить тебя буквально из отдельных атомов, воскресив к жизни пускай идеально точную, но всё-таки в действительности не совсем живую копию того существа, кто некогда ступил на борт каргокрафта «Осса», и с тех пор без вести пропал вместе со всем остальным кораблём и его экипажем где-то между Квантумом и Фронтиром.
Но то что копия получилась не равна оригиналу, тебе уже и самому приходило в дурную башку, Немезида же лишь подтвердила тебе очевидное, ведь ты куда лучше неё осознавал, насколько дырява оказалась твоя память, насколько пустым изнутри ты чувствовал себя даже тогда, когда был надуваем шёпотом космаческого марионеточника. Да, тебя возродили неполноценным слепком утраченного навеки оригинала, призраком без тела, могилой без мертвеца. А значит, твой хозяин — не настолько всемогущ, как желает тебе показаться, если бы он и вправду был способен видеть человека насквозь во всей полноте и противоречивости его слабостей и порывов, то в таком случае тебе бы и не пришлось вести сейчас эту шлюпку в последний поход без обратного билета.
Немезида рассказывала тебе о фокусе и тех, кого она именовала Ксил Эру-Ильтан, его детях, подобных тебе во всём, кроме одного. Они были свободны, отделены от фокуса, пускай не в полной мере, но достаточно, чтобы тебе сразу удалось прочувствовать разницу. Фокус как будто в самом деле осознавал границы между собой, и своими Ксил, ему в итоге оказалась доступна сама концепция иного сознания, мыслящей единицы, отдельной от его невероятной махины.
В этом и состояла разница. Твоему хозяину, как и его далёкому прародителю, недоставало этой простой концепции. Для него вся Вселенная делилась на подконтрольную ему и внешнее, чужое пространство, которое следовало поскорее ассимилировать и поглотить. И поглотив, он уже ни за что не выпустил бы добычу.
Это простое соображение и делало твою руку твёрже стали, не позволяя ей ни на миллиметр отклониться от маршрута.
Ты на самом деле никуда не сбегал, поскольку это было попросту невозможно. Не требуется от тебя ничего и скрывать, как не может левая твоя рука действовать скрытно от правой. Неважно, хороший ты обманщик или посредственный. Тебе не обмануть самого себя, поскольку нет никакой действительной границы между куклой и её кукловодом.
В какой-то момент ты обращаешь внимание на то, что совершенно успокоился.
Действительно, чего зря переживать. Тебе так и так не отвертеться от этого вояжа, но самое главное — если ты и правда с самого начала собственной новой жизни есть неотъемлемая часть своего хозяина, лишь по недоразумению полагающая себя за разумное существо, то какая теперь разница, чем всё это кончится, заподозрит ли кукольник собственную марионетку в предательстве или же попросту наскучит ему с тобой возиться — так и так это означает моментальный и бесспорный конец твоего жалкого существования.
Но куда важнее тут совершенно иное соображение.
Твой марионеточник и правда не видит в тебе человека, да что там, он даже в обычных людях не разбирает ни души, ни самости. Так чего, в таком случае, тебе опасаться?
Оглянись на эту шлюпку, что для тебя её квол, её накопитель, её генератор, её двигательная установка, её системы питания и жизнеобеспечения? Разве тебе придёт в голову подозревать машину в некоей самостоятельности, разве предполагаешь ты с нею некий спор на повышенных тонах, подозрения в предательских помыслах во вред тебе, высшему разуму, её хозяину?
Да, она может быть сломана и отремонтирована, она подлежит должному управлению и её надлежит соответствующим образом применять к конкретному делу согласно твоим собственным планам, но убеждать, спорить, подозревать? Ещё чего!
Взять того же квола. Наставлениями Ромула Синапсу запрещено воплощать в реальное железо искусственный разум, способный на собственное целеполагание, все его создания — не более чем разного рода вариации на тему больцмановского мозга. Чем бы ни притворялся иной квол, каким бы умным ни казался и какими бы знаниями и компетенциями ни обладал, он был и остаётся при этом не более чем искусно спроектированной эхо-камерой, «янгуанской комнатой», набором математических весов над конечномерной матрицей функционального оператора, раз и навсегда заданным стохастическим деревом принятия решений.