Но то, с чем они все поневоле столкнулись, сунув свой нос в гнездо неуловимого фокуса, на поверку оказалось слишком нематериальным и слишком неопределённым, чтобы с ним можно было бороться при помощи бумажной волокиты. Фокус плевать хотел на их параграфы и указивки, он вовсе не желал вести переговоры и являться на пленарные заседания. Он в прямом смысле был выше всей этой многословной белиберды.
Более того, фокус на поверку оказался больше самой этой Галактики.
Или даже вовсе бесконечен.
Такое вот небанальное выходило применение старинных парадоксов из теории множеств. Лишённый формальной меры фокус был способен одновременно выколотой квантовой точкой успешно скрываться от нас на расстоянии вытянутой руки, и в то же время обладал не иллюзорной возможностью поглотить целиком весь наш титанический звёздный остров на сотни миллиардов светил. Только отчего-то этого не делал.
Кабесинья-третий говорил однажды с одной из тех, кто называли себя Ксил Эру-Ильтан, по сути, той же Избранной, как Немезида или Превиос, только вместо чужеродного плазмоида дарёной искры у неё внутри навеки засела частичка фокуса, тогда как сама она была воссоздана из вселенской пустоты физического вакуума для одной-единственной цели — сделаться одной из них, тайным наблюдателем за человечеством.
Служенаблюдатель Илиа Фейи в частных беседах любил проводить параллели между ролью Ксил и собственными похождениями в Секторе Сайриз, и каждый раз очень настаивал, что общего между ними не больше, чем между «Лебедем» и их горемычной нелепой «Тсурифой-6». Два плода разумного инженерного гения, способных поддерживать жизнь в бездонных глубинах космоса, но на этом кажущиеся сходства в общем-то и заканчивались.
Покуда экс-посланник незримой тенью следил за человечеством со стороны, Ксил с завидной настойчивостью пытались стать его непосредственной частью, такой же неотъемлемой, как Конклав Воинов или сиры-сиятельства Семи Миров. И похоже, им это удалось, во всяком случае, однажды открывшись людям, отныне теперь они пребудут с нами до самого конца времён.
Как пребудет с нами и сам фокус. И вот это обстоятельство пугало Кабесинью-третьего куда сильнее любой Армады. Потому что с тех самых пор, как проклятие жёлоба разрешилось, наконец, гремящей сейчас космической бойней, Хранители прозрели не только по части возможного будущего нашей цивилизации, они внезапно увидели и сам фокус, оказавшись с ним буквально лицом к лицу.
И к этому несчастью Кабесинья-третий не был готов вовсе.
Если горнило космической битвы хотя бы вело нас всех к чему-то конкретному, зримому, вещественному, пускай и пугающему, но зато вполне определённому, то при одном только взгляде, мимоходом брошенном в сторону фокуса, вселенная вокруг начинала дробиться в алмазную пыль, оборачивая каждое наблюдаемое событие в радужный фантом неопределённости.
Фокус, стоило о нём лишь подумать, стремился заполонить всё твоё потерянное сознание целиком, начиная пожирать Хранителя изнутри подобно тому как ядерное пламя звезды не просто высвечивает свою энергию в пространство вокруг, но одновременно и приближает неминуемый конец конкретного светила, более того — тепловую смерть самой этой Вселенной.
Фокус не просто был источником неопределённости или даже явной угрозы, как та же Армада, он был по самой своей природе — этой неопределённостью. Непостижимым, предельно чуждым нам и при этом совершенно всемогущим порождением неизвестной природы, пределы и ограничения которого невозможно было просчитать, а дальнейшие действия — пытаться предугадывать. Равно как его отпечаток в метрике нашего пространства самим фактом своего присутствия порождал неудержимые и нескрываемые потоки отрицательной энтропии, точно так же и воля фокуса, будучи хотя бы и в малейшей степени проявленной здесь и сейчас, несла с собой угрозу существующей реальности, насколько та вообще была доступна внутреннему взгляду Хранителя.