Но вот его прямое противостояние с тёмным фокусом выглядело вполне возможным сценарием.
Да, это было начало опасной, потенциально саморазрушительной игры, в которой одна неведомая сила у них на глазах загоняла в ловушку другую, не менее опасную и уж точно ничуть не менее неведомую. Причём делала это прямо посреди хрупкого узла противоречий по имени Сектор Сайриз, да ко всему ещё и учёные Квантума вроде того же доктора Накагавы не переставали твердить, что оба фокуса представляют самую непосредственную опасность для Барьера, который оставался при этом ловушкой для них самих.
Кабесинья-третий с ужасом для себя понимал, что ввязываясь в роковую игру, человечество с каждым шагом всё глубже загоняет себя в угол, столь беспросветно-тёмный, что оттуда уже, кажется, вовсе не было видно выхода.
Однако сумев пересилить себя и всё-таки насилу обернувшись, оператор-расстрига находил в себе силы разглядеть и другое.
В те незабвенные времена, когда человечество ещё катилось под горку в неодолимом жёлобе, а Кабесинья-третий вовсе не был никаким Хранителем, без толку путающимся в одиночку впотьмах иных временных линий, к нему являлись любопытствующие тени настоящих Хранителей. Тех самых, что некогда прозревали прошлое и будущее так же ясно, как иной квол смотрит в машиночитаемые логи бортового журнала. Просто и ясно, как листают детскую книгу, поневоле разучивая очередной немудрящий стишок про чижика-пыжика, пускай это и выглядит в глазах постороннего наблюдателя волшебной способностью в руках потусторонних сил. Однако для них, Хранителей прежних времён, это было так же естественно, как для нас дышать.
И вот, попав в лавину жёлоба, они были разом лишены былого всеведения, но не были лишены памяти о прежних видениях. Они были не просто Хранители, они были Хранители Вечности.
Хранители чего-то бесконечно далёкого, чего-то бесконечно великого, больше самой этой Вселенной, и уж точно — больше любого фокуса, хоть тёмного, хоть светлого, хоть космачьего чёрта в ступе.
Кабесинья-третий, слушая эти смутные легенды, воспринимал рассказы Хранителей в виде аллегорий, иллюстрирующих реальность, но не наполняющих её дополнительными смыслами, облегчающих страдания живых при виде мёртвых, но не ведущих никого вперёд.
Теперь, годы спустя, он понял, насколько тогда ошибался.
Потому что лишь взглянув туда, где загнанный в ловушку фокус теперь в полную силу бился со своим тёмным преследователем, Кабесинья-третий наконец разглядел проблески того, во что никогда не верил.
Попросту не смел.
Догадывались ли о подобном выходе из сложившегося тупика те, древние Хранители?
Или же это был плод такой же, как у него сейчас, попытки слепого гадания на ощупь в смутной надежде отыскать свет в темноте и путь в лабиринте. Неужели грозная Немезида, допрашивая тёмного Ксил, тоже надеялась в результате лишь на случайное прозрение, ненадёжное авось?
Нет, не правда, не может быть, твердил он себе, глядя на выворачиваемое наизнанку пространство в той точке, где схлестнулись два фокуса, и где шла сейчас вторая, незримая битва за будущее человечества.
Где отчего-то он впервые видел при этом не катящиеся вселенские кости и не качающийся маятник обратного отсчёта, но торжественное обещание. Что Вечность всё ещё там, далеко впереди, что она никуда не делась.
Мы подбиты. Силовой щит скомпрометирован, наблюдаю разгерметизацию прочного корпуса, осколки армопласта по всему полю. «Таманрассет» теряет мощность на воротах накопителя, вторичный генератор на пятидесяти процентах. Отхожу с потерями, повторяю, отхожу с потерями.
Что может быть прекраснее внезапного проблеска надежды посреди черноты безвременья? Что может быть ужаснее этой самой черноты на фоне блистающих вершин грядущего?
В теории, Кабесинья-третий должен был воочию прочувствовать теперь всю глубину благоговения перед открывшимся. Так мифические пророки прошлого воздевали руки горе и падали ниц, становясь свидетелями тому, что не описать словами ни на каких скрижалях. Он и стал в итоге таким пророком, вот только в отличие от них ему некого было вести за собой, да и не нуждалось человечество — такое человечество — ни в каких поводырях. Его откровение останется с ним, быть может, разделяемое немногими избранными, кому было дело до Вечности, кому было дело до далёких видений. Но не более того.