— Благодаря единственному санжэню.
— Благодаря его исключительному умению выживать! Вы ещё не поняли? Человечество оказалось неспособно переносить космическое одиночество, но этот человек, ничем не выдающийся, просто попавший в нужное время в нужное место, в одиночку оказался годен на то, что не сумели совершить скопом все на свете Избранные!
Рыжий не отвечал, только глазами лупал. Бесполезно. Остальные тоже молчали. Ну, он хотя бы попытался. Всё равно последнее слово будет за Магистратом, а не за этими вот беседочными сидельцами.
Так и не дождавшись ответа, Е Хуэй коротко поклонился и вышел вон.
Зря он так разошёлся, пожалуй, не стоило поддаваться эмоциям. Но если так посудить, чем все эти Хранители и прочая важная публика отличаются от янгуанских супердиректоров, всё та же старая школа — выстраивай иерархию, вещай в пространство, будто одариваешь паству назидательным уроком, а не частное своё мнение высказываешь, вот и вся наука. Хоть бейся об неё лбом, хоть кол на голове теши.
Чтобы тебя услышали, ты должен быть неотъемлемой частью системы, будь то Янсин, Квантум или какой-нибудь светом оставленный Имайн, некогда громогласно названный Новой Террой. Никакой между ними разницы. Формальные корочки, парадные регалии, символические знаки статуса, без этого тебя нигде попросту не станут слушать и вообще иметь с тобой дело. Побрезгуют марать руки. Покойному Цзинь Цзиюню повезло подвизаться в тени Илиа Фейи, иначе кто бы его вообще по имени знал-величал. Когда ты вещаешь с борта «Лебедя», да ещё и свистящим голосом посланника летящих, к тебе сразу совсем другое отношение.
Однако уж точно сам мёртвый санжэнь плевать хотел на любые звания и всяческий политес.
Все эти Хранители давно остались на обочине цивилизации почище любых аутсайдеров с периферийных миров Фронтира, не ведая, что творят, и самое главное не осознавая, к чему стремятся. Е Хуэй, в отличие от них, по крайней мере понимал, какого будущего хочет для своего народа. Если по пути к этому будущему он не останется без достойного места в истории, что же, тем лучше для него. Как говорится, сделай всё, чтобы на твоих похоронах играл полковой оркестр, а не дребезжал одинокий гуцинь, и тогда никто не скажет, что ты помер как жил — никак и низачем. В конце концов, с тех пор, как их с посланником Чжаном начали преследовать приступы фуги, они и правда стали мыслить иначе. Новый дар или новое проклятие, тут уж смотря как посудить, изменили их раз и навсегда, навеки сделав заложником сугубо аналитического взгляда на вещи. Всё материальное теперь выглядело для Е Хуэя слишком простым и преходящим, как этот белый ханьфу, совсем не похожим на то, к чему стоит стремиться, будучи в здравом уме. Не избегать, ничуть нет, он по-прежнему не был чужд обыкновенного бытового комфорта, но теперь, глядя в вечность, он и думал исключительно о вечном.
И в нём народу водной суперземли, как и человечеству в целом, была несомненно уготована великая роль покорителей бездны куда более глубокой, чем все на свете моря, даже самые бездонные.
Потому что у них были такие вот санжэни, вольные тральщики.
На этой торжественной мысли Е Хуэй вернулся к реальности, обнаружив себя стоящим столбом посреди резко смолкнувшей толпы гостей. Звучала фоном одна лишь негромкая печальная музыка. Церемония началась.
Установленная в центре сквера платформа принялась разворачиваться, плавно вознося над головами собравшихся небольшой постамент, на котором была закреплена традиционная урна для праха. Пожалуй, каждому на этом собрании человеку было известно, что была она, против обыкновения, не керамической, а отлита из противорадиационного сплава свинца, вольфрама и обеднённого урана, настолько жёстко фонило содержимое.
Что же, гибель в космосе редко приводит к привычным похоронам, чудо вообще, что кто-то потрудился доставить прах на родину.
А вот, кстати, истинный виновник торжества. На импровизированную трибуну рядом с платформой чеканным шагом вышел дайвер, облачённый в непривычную в первую очередь ему самому чёрную парадную форму с золотой вышивкой по обшлагам. Е Хуэй с трудом узнал в строгом, гладко выбритом офицере капитана Дайса. Вот что с человеком делает правильно подобранный костюм. И выражение лица было теперь ему под стать. Такое, знаете, прямоугольное, как слиток армопласта, только что покинувшего формовочную печь. Сложно было себе представить, что былой доходяга в грязном мешковатом кабинсьюте и этот рослый красавец — один и тот же человек.