Впрочем, его это отнюдь не беспокоило, мнение же санжэня по поводу собственного внешнего вида служенаблюдателя не волновало вовсе. В отличие от того, что творилось за бортом «Лебедя».
Волна, волна, идёт волна!
Начиналось всё там всегда одинаково, одинаково же и заканчивалось.
Первым принималось пухнуть шевелёнкой шестимерие дипа. Это покуда лишь доносилось из прекрасного далёка зыбкое эхо космологической статистики, той самой, что выдала некогда с головой треклятый фокус, навеки оставив в недрах проекции Скопления Плеяд ничем не стираемый отпечаток из нейтральных токов и осцилляций тёмной материи. Но чувствительной фрактальной пене хватало и подобной малости, она тотчас вставала на попа, вздыбливала холку, и принималась совершать прочие анималистические непотребства, столь нелюбимые навигаторами разведсабов и контроллерами бакенов Цепи.
Сколь последние не старались, но эхо неурочных килонов, устроенных невесть зачем вокруг бестолковой триангуляции, однажды обязано было достигнуть Барьера чтобы, после всех стараний и жертв, всё-таки начать проливаться у самых его границ огненным дождем эхо-импульсов.
Горизонт в проекции бакенов гипердодекаэдра Цепи с каждой секундой больше и больше наливался голубым черенковским светом возрастающей угрозы, обещая скорое развоплощение любым макроскопическим объектам, по глупости своей или согласно законам банального невезения решившим сунуться в эти гиблые края. У всякого подвернувшегося отныне было два выхода — немедленно начинать спасительный огненный барраж или же от греха отступить поскорее в растревоженные глубины Сектора Сайриз.
Впрочем, контроллеры Цепи, если те в столь напряженный момент вообще стали бы на кого-то откликаться, немедленно поправили бы любого всезнайку — нет, никаких альтернатив на самом деле в наличии не наблюдалось. Это к вам подбирается не привычная шевелёнка, разбуженная неловким проецированием, это была не обычная угроза, вскипающая на той стороне любого активного сверхсветового прыжка Виттена, это стучало в космический набат даже не обязательное эхо далекой сверхновой, подобные артефакты надпространственной физики Барьер сумел бы одолеть пускай не походя, но вполне успешно, ровно для этого он и был в своё время построен инженерным гением летящих, непрошеных спасителей человечества.
Теперь дело обстояло совершенно иначе, в том смысле что куда хуже.
Оторванный от Барьера повелением собственного контроллера 62 бакен Третьей Цепи всплыл на поверхность дипа вовсе не для того, чтобы гасить волну. Напротив, он её многократно собой усиливал.
Прокажённая выколотая точка исполосовала геометрию файервола от края до края, от горизонта до горизонта, будто нарочно стягивая к себе всю дурную шевелёнку, с завидной жадностью фокусируя на себе каждый квант гиблой угрозы.
Чтобы в один отнюдь не прекрасный момент выпустить всё это иномировое безумие на волю.
Волна, волна, идёт волна!
К слову о сенситивизме. Илиа Фейи зябко тряхнул рострумом в ничтожной попытке избавиться от упорно преследовавшего его чувства собственной беспомощности. Оставаться рабом жалости к себе, что может быть нелепее. Взгляни туда, на эту яркую точку, что сезон за сезоном с таким упорством прожигает тебе зрачок в нейтринном диапазоне. Как бы ты почувствовал себя, будучи запертым вон там, в несокрушимых стенах бакена, железной волей собственного контроллера ставшего предметом дурацкого мысленного эксперимента.
Представь себе, что вместо бессловесного кота в ящик Шрёдингера угодил сам знаменитый террианский учёный, а вместо случайности ядерного распада над ампулой с цианидом занесен живой артманский палец. Пока бакен пляшет, как поплавок, на волнах у самой границы файервола, покуда порождает собственным присутствием безудержный гнев угрозы, учёный жив, но как только ему надоест вся эта свистопляска, как только контроллер хоть на мгновение упустит контроль, соскользнув в недра взбаламученной физики, тут же ему и придет конец, суперсимметричные каналы распада — всё что останется от могучей машины, способной управлять энтропией целого уголка вселенной объёмом в несколько кубических декапарсек.