— И главная из причин её поступка состояла не в том, что я бы, все всякого сомнения, пребывай я в сознании, разнесла эту станцию в клочья, лишь бы не допустить советника на борт астростанции «Эпиметей».
Как прямолинейно для ирна. Хотя же и довольно витиевато для артмана.
— Однако же соглашусь, для предотвращения подобного скорбного казуса советнику достаточно было бы не брать меня с собой, из Сектора ирнов мои возможности по предотвращению возможной трагедии оставались бы минимальными.
Вот уж ничуть не сомневаюсь, что даже и в таком случае девчуля бы ещё как постаралась. Старательная, стервь, неожиданно выругался про себя Судья.
— Моё физическое присутствие на станции было необходимо, поскольку всё это время, лёжа в саркофаге, я служила своеобразным якорем для посланника.
— Вы имеете в виду пресловутую другую брану? — тотчас встрепенулся Судья.
Ирн в ответ твёрдо кивнула.
— Но в таком случае, получается, посланник заранее имела чёткое представление о том, чем закончится триангуляция, и самое главное, в точности знала, что такое этот фокус?
— Все всякого сомнения, хотя советник даже мне в этом никогда не признается. И самое главное — скорее всего тот, кто подорвал ваши «глубинники», также был предельно чётко осведомлён об истинной природе фокуса, и именно он сделал всё, чтобы советник — подчёркиваю! — добровольно угодила в эту ловушку.
— Ещё бы не добровольно. Иначе зачем бы ей пригодились вы в роли маяка.
Девчуля твёрдо кивнула, добавив напоследок:
— Я говорю вам это, потому что мы больше не увидимся. Но знание это вам обязательно пригодится, и я не имею права оставлять вас в неведении. Слишком высоки ставки. Найдите того, кто это всё выдумал, и предайте суду!
И снова мигом пропала из виду.
Откуда она вообще может знать, увидятся ли они или нет. Впрочем, после задушевных бесед с безумным бортовым кволом Судья уже ничему не удивлялся. Спасибо, как говорится, за наводку, постараемся применить эти знания с умом. Где там уже этот космачий Чимпан с его корытом!
Глава I. Унитарность (часть 5)
Голос доносился издалека — вкрадчивый, убаюкивающий, уговаривающий, ненавязчивый, ничуть не спесивый и совершенно не напирающий.
Его словно бы и не существовало в реальности, какой голос? Нет, никакого голоса здесь нет.
Просто однажды ты просыпаешься с острым, ничем не сравнимым ощущением той особой пустоты, которое вроде бы как тебе совершенно в новинку, но как будто и нет, как будто давным-давно ты уже пробуждался точно так же без единой мысли в голове, но они и не нужны тебе вовсе, просто оглянись вокруг, жадно впитывая всякую каплю чуждой тебе жизни, методично просеивая всякий бит ненужной тебе информации, хладнокровно поднимаясь с одра и двигаясь в путь, надутый ничем шарик, влекомая по воле чужого ветра пустота.
Неужели и правда так уже бывало?
Почему-то тебя подспудно беспокоит именно эта ненужная деталь собственной пустой биографии. Пустой хотя бы потому, что эти сухие красные роговицы смотрят сейчас на собственное услужливо проявившееся над умывальником отражение и ничуть себя не узнают.
Кто мы? К чёрту подробности!
Это субъективное ощущение самоповтора в сочетании с полным отсутствием внятных воспоминаний — досадно мельтешащие на самом краю сознания смутные чёрно-белые обрывки не в счёт — всё это делает тебя с одной стороны девственно-чистой страницей небытия, а с другой — наполняет изнутри той твёрдой рукой, что разом и стёрла всё то, что составляло самую твою суть ещё мгновение назад.
Тебе снились сны, тебе виделись грёзы, ты мечтал о чем-то, что-то вожделел, наивно строил какие-то планы, мерещилось тебе какое-то сознание, какая-то воля.
Разом исчезнув, подобно взвеси водяного тумана у вентиляционной решётки, ты не забываешь — ты вспоминаешь.
О том, кто ты есть на самом деле. О том, ради чего ты существовал на протяжении часов, дней или столетий до того. Ради вот этого, однажды проснуться от звенящей пустоты в ушах.
Это не слуховые поля собственной височной доли тебя подводят, нет, это разом исчезло всё наносное, всё притворное, всё вымышленное. Осталась лишь переполняющая тебя пустота, которая с самого начала и была тобой, той сутью, что до предела натягивает твою оболочку, позволяя ей теперь вволю резонировать с миром.