В итоге ты почти ничего не потеряешь. Да и сам ты — лишь программа, заложенная в тебя всё тем же голосом, или же самой природой вещей, какая тебе с того разница? Пустота лишь окончательно обратится в пустоту.
А вот если всё это неправда, если ты — это не только ты сегодняшний, но и ты вчерашний, и твои воспоминания о других людях, и их воспоминания о былом тебе, и все вы действительно существуете, как порознь, так и вкупе, тогда и только тогда тебе становится совершенно не всё равно, что с будет дальше с тобой и этим миром.
Ты начинаешь мысленный обратный отсчёт, понемногу ускоряя шаг, вот уж теперь точно — лишь бы никто не заметил крадущегося во тьме шпиона.
Как хорошо, что ты при этом остаёшься настолько скупым на внешние проявления собственных эмоций. Да, идеальный шпион таким и должен быть. Всеведущим, хладнокровным, бесстрашным, незаметным. Лучший исполнитель чужих приказов, образцовый соглядатай, безупречный слушатель шёпота в собственной пустой голове.
Слишком универсальный солдат, чтобы совсем не иметь возможности чуть-чуть сменить план, едва-едва исказить тайминг, почти незаметно выйти из собственной тени, как бы нечаянно подставляясь.
Вот она, твоя первоначальная цель.
Цель простая и доступная, как всё в твоей прежней жизни. Человечество со времени Века Вне как-то успело поотвыкнуть от тайн и запретов, нас слишком мало, мы и без того заперты в жестяных банках утлых кораблей. А ещё люди с некоторых пор окончательно замкнулись каждый в своём коконе, и всё меньше обращают внимание на то, что происходит вокруг. Что им чужие красные глаза и странные поступки, когда буквально у всех вокруг — такие же красные глаза, да регулярно прорывается ничуть не меньшее по накалу безумие. Что тебе с других, когда ты и сам такой?
Потому так легко быть шпионом в мире кволов, вокорров, «консервов» и бипедальных дронов.
Потому тебя никак не заподозрит даже самый внимательный наблюдатель. Тем более они не заметят твой бестелесный голос, которому и требуется-то от тебя сущая малость. Пробраться в точности согласно твоим привычным обязанностям в центральный станционный репозиторий и вдоволь покопаться в его потрохах у всех на глазах.
Ты далеко не впервые задаёшься простым вопросом, на который, впрочем, у тебя до сих пор как не было, так и нет чёткого ответа. Зачем голосу — для этого — ты?
Одно дело слабые его попытки осознать те принципы, на которых базируется биологическая жизнь вообще и основанный на ней органический разум в частности. Для существа, населяющего пустоту Войда, да ещё и на таком чудовищном расстоянии, проникнуть в суть столь непривычных для себя вещей с их многоуровневой самоорганизацией и противоречивой структурой, для этого без использования медиатора в твоём лице у голоса, пожалуй, ушли бы сотни тысяч лет — краткий миг для голоса, но слишком длительный период для кратковечной человеческой истории. Но единожды осознав факт наличия у людей высокоорганизованных машин, что голосу мешало вот точно так же, как он в своё время выпотрошил тебя, справиться и с бортовым кволом?
Что-то тут не так, мелькает у тебя досужая мысль, мелькает и немедленно ускользает на самый краешек пустого сознания. Возможно, дело во всё той же слабости и неизбирательности голоса вдали от собственных центров принятия решений. Человека на поверку куда легче подавить, чем хладнокровную машину. Ту можно сломать, можно, ослепить или обесточить, но чтобы заставить её действовать в твоих интересах, нужно доподлинно знать принципы её внутренней логики, всю цепочку заложенных в её ку-тронное ядро весов и метрик, чтобы одним точным пассом незримой руки из А сделать Б.
С донельзя чуждым человеческим сознанием голосу оказалось работать куда проще.
Берешь универсальную машинку по неумножению энтропии и внушаешь ей, что она пуста, но не одинока, что с голосом в голове она становится полнее и в некотором смысле даже немного счастливее.