И с тех пор голос ждал от своей марионетки только этого, ответов, подтверждений, любой достоверной информации, но не о людях, нет, это булькающее, хрипящее и производящего едкие испарения племя пробуждало в голосе скорее недоумение, нежели интерес, покуда лишь раз за разом подтверждались его базовые сомнения в том, что подобная пародия на разум вообще имеет право на существование — скорее анекдот, чем открытие, нелепый выверт старушки-вселенной, сослепу позволившей подобному недоразумению случиться.
Но вот этот новый грозный образ, что с некоторых пор почудился голосу где-то там, за горизонтом событий, он был ему интересен по-настоящему, как будто разом пробуждая в нём какую-то новую, неизвестную тебе модальность, второе дно, до которого тебе никогда бы не достучаться.
Человеку сложно подобрать правильный эпитет, достаточно широкий, чтобы объять ту гамму смыслов и интонаций, что голос включал в само это состояние. Пожалуй, тебе будет ближе понятие «экзистенциальный шок». Такой особый миг, когда мыслящее существо внезапно предстаёт перед фактом неизбежности собственной смерти и потому вынуждено разом сменить парадигму собственного существования.
Не здесь и не сейчас, и даже не в хоть сколь-нибудь близкой или даже вовсе достижимой перспективе. Но голос, считавший себя всевечным солипсистом, единственной единицей неделимого разума в этой Вселенной, однажды почувствовал свою гибель во плоти.
Не увидел, не осознал, в этом голосу предстоял ещё долгий и тернистый путь, но лишь почувствовал. Не образ, но отголосок, не след, но знамение.
Далёкое смутное эхо того единственного, чего он не мог — великий, могучий, безбрежный, всепоглощающий — постичь и объять. Другой космический разум.
Не вот эти жалкие ошмётки человеческой слизи, не слабые искры убогих подражаний его воистину пангалактических масштабов больцмановскому процессу. Эти вкрадчивому голосу были смешны, любопытны, мерзки или нелепы. Но то, что он однажды расслышал в белом шуме космического прибоя, было тем более удивительно, что почти невозможно.
Пока он сам, космический носитель далёкого голоса, лишь тихо лицезрел драматургию протекающей через него вселенской сценической постановки, лишь механически отмечал детали и любопытствовал о нюансах, нечто столь же грандиозное, как и он сам, уже решительно начало перекраивать это галактическое скопление на свой собственный лад.
И самое удивительное, делало это совершенно для него, голоса, незаметным образом.
Да и немудрено. Люди в своей хаотической природе и без того замусорили всё вокруг себя — искажая химический состав газопылевых облаков, наполняя вакуум техносигнатурами всех сортов и спектров, а под конец возведя вокруг своих миров ещё и нелепую межзвёздную мембрану, которая замыливала, искажала чувства, делала голос тише и ничтожнее.
Это уже само по себе привлекло бы внимание владельца голоса, он был слишком самолюбив и обидчив по своей солипсической природе. Но лишь почувствовав неладное, голос даже на этом раздражающе-хаотическом фоне сумел отыскать истинную причину своего внезапного интереса.
След, не так, ничтожное эхо следа того, чего даже здесь, в этом царстве биологического антиэнтропийного болота, быть никак не могло.
Энтропия вообще является самым базовым свойством этой вселенной. Если энергия была дуальным порождением времени, а движение — пространства, то энтропия как мера информационной запутанности одновременно порождала своим присутствием и время, и движение, и саму драматургию происходящего вокруг.
Именно отпечаток чужой воли ощутил голос в энтропийной картине этого уголка вселенной. Он был первым, кто почувствовал — нет, пока ещё только заподозрил присутствие того, что люди однажды назовут фокусом.
Оглядываясь назад, наверное, голос бы и догадался, что сам факт того, что его внимание оказалось здесь, так далеко от чёрного сердца Войда, уже само по себе невероятно, значит, они оба были привлечены одним и тем же. Но если голос просто изучал жизнь из любопытства и от скуки, то у его незримого визави на эту галактику были куда более грандиозные планы.
Но даже не удосужившись задумываться о подобных вещах, голос уже заподозрил неладное, и принялся действовать, как умел. Разом приведя в активное состояния сразу все свои марионетки, сразу всех своих кротов-слепышей. Голос принялся шептать им в уши то единственное, что знал — про неведомую опасность, про след пониженной энтропии в глубинах окружающего человеческие миры космоса на самой границе локального войда.