Никого с подобной внешностью Кабесинья-третий не знал и знать не мог. Тем более удивительно, что призрак этот со своими появлениями преизрядно с тех пор зачастил.
Там мелькнёт, тут сунется. Со временем Кабесинья-третий как будто даже повадился с ним здороваться кивком головы, мол, привет и пока. Такая вот дурная театральщина.
И тянулась бы она себе и тянулась, направляя пострадавшего прямиком верной дорогой — в лазарет на лечебную эвтаназию, что ещё поделаешь с подобным пациентом — частный случай бытовой психиатрии, однако по прошествии некоторого времени призрак обратился к Кабесинье-третьему вновь, будто бы ничуть их разговор не прерывался:
— Да, молодой человек, я к вам обращаюсь, вы меня слышите?
Что оставалось с этим поделать, пришлось честно кивнуть.
— Тогда постарайтесь в ближайшие дни побыть где-нибудь одному, нам, кажется, есть, о чём переговорить.
И тут же вновь дежурным образом испарился.
Отвратительная манера у этих призраков.
Ну, всё, пробормотал тогда про себя Кабесинья-третий, это уже совсем дело швах. Раз дошло до такого, значит, пора идти сдаваться в руки медицинского правосудия. Те в лучшем случае сошлют тебя на захудалую планетёнку с глаз подальше, потому что на борту мятежной космической крепости такому пациенту, разумеется, ничуть не место. А могут и попросту живительный укольчик прописать. Потому что доступы Кабесиньи-третьего вполне позволяли устроить в этом квадранте Сектора Сайриз самый натуральный армагеддон, так что разумным выходом было поберечься и не рисковать попусту персоналом станции.
Впрочем, это всегда успеется. Что-то в костюмированном облике разговорчивого призрака наводило Кабесинью-третьего на мысль о том, что возможно, быть может, не исключено, этот мужик дело говорит, и стоит ему в этом довериться и сделать так, как тот просит.
Странное, конечно, ощущение, идти на поводу у призрака, но в конце концов, чем мы рискуем?
Бросаем всё, запираемся у себя в каюте, сидим на попе ровно, медитируем в своё удовольствие, на осколки иных реальностей внимания не обращаем. Засекаем время.
Сутки корабельные прошли, двое, тишина. Не является никак призрак. Ерунда какая-то, подумал в тот раз Кабесинья-третий и засобирался было наружу по делам, как видит, да вот же он, в гостевом кресле устроился, федору в руках вертит, ничуть не более материальный, чем в прошлый раз. И вид при этом такой довольный.
— Вот теперь я вас тоже вижу ясно и чётко. Можете не отвечать, просто послушайте. Если это всё мне не чудится, то значит действительно близка стабилизация.
Кабесинья-третий, как и просили, промолчал, решил не влезать пока с дурацкими вопросами про неведомую «стабилизацию».
— А значит, если я прав — подчёркиваю, если — то в ближайшее время вы услышите не только меня. Не торопитесь, дайте себе время успокоиться и прочувствовать всё то, что с вами будет происходить, и подчёркиваю снова — не пытайтесь самостоятельно коммуницировать ни с кем из нас. Эта реальность ещё слишком нестабильна, и вывести её из жёлоба раньше времени может любое неосторожное действие любой из сторон. Вы меня поняли?
Стабилизация. Жёлоб. Ясно. Оставалось лишь согласно кивнуть, хотя ни черта космачьего он покуда не понял.
Призрак же снова с видимым облегчением растворился в воздухе.
Всё это порождало в душе у Кабесиньи-третьего нехорошее тянущее чувство в груди, но как-то вербализовать его не получалось, разве что вполне осознаваемое им ощущение какого-то малопонятного иммерсивного театрализованного балагана было вполне понятным и даже логичным, а вот всё прочее — в голове бывшего оператора укладываться никак не желало. Впрочем, было то совпадением или же вполне укладывалось, если подумать, в единую канву, сосредоточиться над тяжкими размышлениями по поводу говорящих призраков в старинных шляпах из дурацких нуарных дорам про непьющих детективов Кабесинье-третьему всё равно не дали, потому что на станции разразился новый кризис со всеми обыкновенно сопутствующими ему атрибутами.