Цукат в этом плане смотрелся натурально фарфоровой куклой, слишком стерильный, слишком гладкий, слишком идеальный, слишком искусственный в самом широко понимаемом смысле этого затёртого прилагательного. Он не тряс головой, не оттопыривал во время еды мизинчик, не шевелил ушами, не морщил в задумчивости лоб и потому выглядел действующим чисто механически, скорее пустая, не наполненная ничем индивидуальным оболочка от человека, а не собственно человек.
И уж точно он не производил на Рейеса ни малейшего впечатления в смысле собственных сверх-мета-экстра-способностей. Обыкновенный болван, брошенный в чистом поле без целей и средств в одной лишь надежде, что его искра вытащит, выведет, вынесет как-нибудь. Не вынесла.
Когда Цукат в очередной раз надолго замирал у панорамной гемисферы с отрешённым выражением лица, Рейесу его порой даже становилось жаль, ведь в этом провале была и его вина, пускай ни черта космачьего он и не помнил ни тех обстоятельств, при которых Конклав был сформирован, ни тех инструкций, что оставляли Воинам покидающие их Соратники.
Но вот чего Рейес никак не мог выбросить из головы, так это фантастического сходства, что сразу бросалось ему в глаза при виде Цуката в тот и исключительно тот момент, когда Воин вдруг вспоминал, что теперь он отнюдь не один, и тут же всем корпусом, одним решительным движением, оборачивался к нему, Рейесу.
Точно так же поступал и тот, настоящий, оригинальный Цукат, лохматый пёсель породы шарпланинец, он же илирийский овчар, с которым Рейес бок о бок прошёл пожалуй что целые сотни километров ледопадов, там же собакену и суждено было в итоге сгинуть.
Но пока они ещё оставались друг у друга, одни на тысячекилометровый простор североевропейского ледяного щита, в просторечии именуемого запросто Ледником, та лохматая морда точно так же по утрам протискивалась к нему в палатку и делала бровки домиком в ожидании приказа. Хозяин, пора вставать, надо двигаться, делу время, потехе час, только скажи, только скомандуй, уж я им всем покажу!
Кому это «им» — было не особо важно, Цукат был готов направляться куда угодно, чтобы там в бараний рог согнуть, кого прикажут.
Оба Цуката, тот и этот, в этом плане пожалуй что были совершенно одинаковы. Самоотверженный клубок целеустремлённости, вот во что превращались они, стоило Рейесу только помановеть ладонью.
И нужно было видеть всю глубину собачьей обиды, если приказа так и не поступало.
Побитым щенком Цукат отправлялся к себе, зализывать душевные раны.
На Рейеса при этом оба никогда не обижались, слишком ценя случайную дружбу с посторонним по сути человеком. Потому как тот дарил им то единственное, что они, такие самодостаточные, такие могучие, такие стремительные, такие заточенные на выживание в любых внешних условиях — просто клубок мышц в кулаке железной воли — никак не могли, просто не были способны сами себе измыслить.
Той самой цели.
Этот, двуногий Цукат ровно потому и получил свою смешную кличку, о которой Рейес не проговорился бы никому в обеих галактиках, что с самого начала этого безумного вояжа занял в их паре место «волшебного помощника», говорящей зверушки из террианских сказок, которая в ответ на правильные действия главного героя вознаграждает его, но зато в обратном случае может походя и проклясть.
В этом и была между ними важная разница. Тот, прежний, четвероногий Цукат любил Рейеса беззаветно, этот же, помимо нечеловеческой заключённой в нём мощи, пугал собственным видимым бездушием, именно что производя впечатление не столько орудия судьбы в руках Рейеса, сколько всем своим видом обещая — однажды ты ошибёшься, и уж тогда постигнет тебя неминуемая кара от длани моей.
Отсутствие у попутчика видимой эмпатии и вообще человечности предоставляло Рейесу несомненное право предполагать и такой печальный исход. Но, по здравому размышлению, не брать Цуката с собой тоже было нельзя. Для начала, Рейес даже при всех возможностях «Лебедя» не сумел бы в одиночку попасть в Большое Гнездо, полсотни килопарсек межгалактической пустоты свернули бы башку любому, кто не смог бы в этом путешествии безошибочно положиться на бездушную математику собственной искры. Уже это делало Воина незаменимым. Но в глубине души у Рейеса оставался и куда более важный резон. Он и правда мог только гадать, как его встретят летящие.