Сегодня Рейес стоял на пороге одного из центральных миров Тсауни с посланием не из будущего, но из прошлого.
Он пришёл рассказать, что на самом деле натворил Симах Нуари.
Он пришёл объяснить, к чему это теперь неизбежно приведёт.
И он впервые в человеческой истории пришёл не просить помощи, но предложить её.
И ему было плевать, собирается ли его тут хоть кто-нибудь слушать.
Он заставит себя услышать любой ценой.
Именно затем ему здесь понадобилась дубина войны по кличке Цукат.
Иногда звёзды на чёрных небесах живых миров складываются так, что тебе становится куда важнее попросту быть услышанным, нежели быть до конца понятым.
О, тогда, почти восемьсот террианских лет назад, Ромул совершенно не был услышан. Как не был и понят. Лишь гибель Матери и кромешный ад Бомбардировки после разрушения Цереры заставили людей к нему прислушаться. Но было уже поздно.
Сегодня он не допустит подобной ошибки.
Ну же, Цукат, действуй!
Но случилось иное. Не принялись мигать на гемисфере тревожные транспаранты, не взревели самопроизвольно маршевые генераторы взятого под внешний контроль «Лебедя», не потянулись к непрошеному гостю релятивистские стрэнглеты и пучки вырвавшейся из оков конфайнмента кварк-глюонной плазмы.
Напротив. В тишине рубки раздался мелодичный голос, столь разительно отличающийся и от птичьего чириканья в навигационных каналах за бортом, и от топорного их перевода бортовым кволом.
Голос этот будто проистекал отовсюду вокруг и одновременно ниоткуда, возникая даже не непосредственно в чумной голове Рейеса, а как будто просачиваясь понемногу из его забытых воспоминаний, знакомый и чуждый, пугающий и прекрасный одновременно.
И не говорил он ни на одном из известных Рейесу языков, полузабытых террианских или новых галактических, но словно бы разом впитывал их все, играя на тонких семантических гранях одного и того же слова или понятия на всём множестве людских наречий, существовавших ранее или которые ещё только могут быть придуманы впредь.
Голос этот говорил непосредственно со всем языковым и символьным комплексом человеческого мозга — угловой извилиной, затылочной и височной долей, слуховой и префронтальной корой, зонами Брока и Вернике — буквально каждым нейроном, начиная с моторных функций артикуляции по нейронные сети, отвечающие за манипулирование математическими абстракциями.
Так, должно быть, рядовой житель Земли воспринимал ту первую Песню Глубин, что Ромул некогда спел на могиле Матери, едва вернувшись с несостоявшегося космического рандеву с летящими.
Рейес кивнул себе, машинально группируясь словно в ожидании страшного удара.
Ему, Избранному Земли, были не страшны чужие Песни. Но теперь стало понятно, что летящие восприняли его всерьёз. И первыми решились начать диалог.
То, что неведомый собеседник предполагал именно полноценный диалог, а не испытывал терпение Рейеса подспудной манипуляцией «мясным», а потому заведомо увечным и слабым интеллектом артмана, можно было легко догадаться уже по первым нотам раздававшегося вокруг мелодичного перелива обертонов и смысловых оттенков. Рейес помнил, как на самом деле звучит истинна Песня Глубин, чтобы ни с чем её уже не спутать.
Не тот грубый костыль, что вбивали в голову собственной паствы Цукат и его товарищи по Конклаву Воинов, не манипулятивное использование тоски по утерянному дому, не топорную политинформацию, склёпывающую воедино разбросанное среди звёзд человечество, синхронизируя тем самым миллиарды единичных сознаний и воль в монолитный кулак, который по итогу становился способен сражаться в Бойне Тысячелетия или возводить с нуля Семь Миров.
Та истинная Песня Глубин, что прозвучала когда-то на Земле голосами Ромула и его Соратников, была не такой. Она была горьким плачем о потерянном рае, о безвременной погибели Матери, заранее горюя не только о прошлых, но и будущих потерях на долгом и трудном пути в Вечность.
И тот голос, что чудился теперь Рейесу, голос призрачный и явный, он не звучал молотком, вбивающим гвозди в чужую тупую башку, он был нежным, осторожным.
А ещё он был задорным.
Не таким в смутных ожиданиях Рейеса должен был греметь голос родного мира всесильного спасителя, надменного соорн-инфарха. Не так звучал бы, по здравом размышлении, и призыв самой ненавидимой из дружественных человечеству народов, расы гордецов и строптивцев, воинственных птах летящего света Тсауни.