Но если подумать как следует, артманы и сами были не подарок, сами те ещё гордецы и строптивцы, как знать, не приписывают ли они сами всю дорогу чужим существам собственные цели и устремления, собственные слабости и недостатки?
Рейес слушал перезвон чужой Песни и никак не мог поверить услышанному.
Обернувшись на Цуката с немым вопросом, он был ещё больше ошеломлён увиденным.
Могутный Воин, который, кажется, вовсе не был способен на простые человеческие эмоции, стоял теперь столбом посреди рубки «Лебедя», стоял и плакал. Крупные детские слёзы текли по его твердокаменным скулам ручьями, тотчас исчезая за вырезом белоснежного кабинсьюта. Цукат, малыш, что с тобой? Ужели ты вспомнил внезапно, с чего мы начинали, какие планы строили, с каким оптимизмом глядели вдаль? Рано ты расчувствовался, старик, это ещё только увертюра к сегодняшней пьесе, уж ты можешь мне поверить.
Рейес, кажется, начал понемногу догадываться о том, почему летящие начали с подобного светлого, оптимистичного пассажа. Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко.
Тем самым они напоминали Рейесу о том, что невозможно забыть, о высоких идеалах объективного сенситивизма, которые для любой расы во все времена гласили, что разум изначально рождён идти против могучей, всеразрушающей силы вселенской энтропии, против предопределённости стрелы времени, против непоколебимых законов возрастания первозданного хаоса.
Мы, разумные существа, обречены быть оптимистами. Мы и есть — воплощённый оптимизм, само наше существование является веским аргументом, если не прямым доказательством того, что вселенная вовсе не обречена на полный распад до состояния однородной квантовой пены и всеобщую квантовую запутанность горизонта событий.
Разум способен сам себя достать за волосы с самого дна самого что ни на есть глубокого колодца небытия. Достать, чтобы в итоге возродиться на новом плане реальности, пусть это будут лишь когерентные флуктуации очередного инфлатона, распадающегося пузырями новых вселенных.
Что такое обетованная им всем Вечность, если не такая вновь рождённая реальность, продукт жизнедеятельности каждого разумного существа и, одновременно, далёкое эхо погибшей, нет, убитой ими Матери. Подумав так, Рейес тотчас нахмурился. Нет, так не пойдёт. Он не позволит запутать себя далёкими абстракциями, он пришёл говорить с летящими о куда более близких и потому заведомо более зловещих перспективах. О том, что случится не в отдалённом будущем, но совсем скоро, о той беде, что буквально стучится в эти дни в ходящую ходуном стену Барьера, стену, которую летящие почитали до сих пор за нечто незыблемое.
И потому Рейес взял слово таким образом, чтобы незримый собеседник там, внизу, сразу понял всю серьёзность предстоящего разговора.
Вцепившись в железный локоть Цуката, Рейес с такой яростью, коротким злым крюком саданул того под дых, чем разом отбил у Воина всякую сентиментальность.
На собственную Песню Глубин Рейес пока ещё не был способен. Но Цукат ему поможет. Смотри мне в глаза, пёс, смотри и повторяй за мной.
Рейес не расстилал вокруг себя просторы возделанных полей и не живописал кристально-чистые голубые небеса напоённых жизнью далёких миров. Он сюда пришёл не спорить об оттенках вечерних гроз и летящих по воле ветра лепестков весеннего цвета. Райские кущи для всякого кислородно-водяного разумного существа выглядят примерно одинаково. Это банально. Это не интересно. Куда важнее тут не общие места и даже не оттенки различий, а тот скорбный путь, что приведёт к этим кущам.
Об этом и поговорим.
Рейес был лаконичен в своей образной палитре.
В его вселенной не светили солнца, не лилась вода, не пели прекрасные голоса, порождаемый им нарратив был соткан из черноты ночи, ледяного света далёких квазаров, гладких колебаний вселенских магнитных линий и едва заметного шёпота главных мод реликтового излучения — древнего эха изначальных акустических осцилляций эпохи великой рекомбинации, когда свет был отделён от барионной материи, а наблюдаемая Вселенная сделалась прозрачной, как слеза.