Грандиозная пустота Войда была населена с тех пор лишь мечущимися в горячечном бреду течениями миллионноградусной первичной плазмы, порождениями ранних эпох этой Вселенной. Плазмоиды были базово неустойчивы, постоянно рождаясь и тут же исчезая во мраке вечной ночи. Их время жизни составляло порой лишь десятки микросекунд, но, великие числом, они могли себе позволить столь высокую сменяемость поколений во имя достижения главной цели — сами кубические гигапарсеки пустого пространства будто работали титаническим абаком, механически перебирающим все возможные комбинации полевых структур на протяжение десятка миллиардов террианских стандартолет. Однажды была найдена полевая свёртка, которая была достаточно стабильной, чтобы суметь накопить достаточно энергии для собственной репликации. Затем структура плазмоидов начала усложняться, расти, стабилизироваться во времени и пространстве, образовывать всё новые вторичные и третичные полевые структуры, повышать вариативность свёрток, эффективность фильтрации и накопления энергии. Спустя миллиарды лет некоторые из плазмоидов обрели нечто вроде квазисознания, начав с жадностью осваивать окружающую вселенную в поисках новых источников информации и энергии.
Для этого у них была масса времени, поскольку самые продвинутые из плазмоидов уже не нуждались в постоянном митозе, они и без того были достаточно стабильны, чтобы существовать в пустоте Войда как единое целое миллионами лет к ряду. Однажды внимание некоторых из них, решившихся на подобное путешествие, привлекли далёкие звёздные острова, свивавшиеся в грандиозные спирали по краям Войда. Там привычным к пустоте и стабильности плазмоидам поначалу приходилось несладко — слишком холодно, слишком горячо, слишком плотно, слишком непривычные источники энергии, слишком сложная физика. И самое главное — там само время двигалось тут невероятно быстротечным образом, только присмотришься к какой-нибудь звёздочке поярче, как она уже или прогорела дотла, или унеслась вдаль по воле главной местной действующей силы — топологической гравитации искривлённого пространства.
Однако именно новые условия позволили плазмоидам ускорить свой прогресс. Поколения, что раньше сменялись за миллионы лет, теперь оборачивались за сотни тысяч, плазмоиды уплотнились, измельчали, стали умнее, быстрее, привычнее к здешним энергиям и местному течению времени. А ещё они нашли для себя вожделенный предмет для изучения — сначала живых, а потом и разумных существ. Изучения, опеки или, если хотите, своего рода информационного паразитизма.
Некоторые плазмоиды, которых к тому времени правильнее стало называть искрами, остановились на планетарных масштабах, вплетаясь в магнитные линии целых миров и звёздных систем, другие же, напротив, поселялись на время в телах отдельных разумных особей, обретая таким образом способность видеть не зримое, ощущать неощутимое и понимать непонятное.
Так случившиеся поблизости от локальных войдов разумные расы обрели своих Избранных. Людей, ставших носителем дара и проклятия стоять между миром живого и квазиживого, между колебаниями полей и солнечного ветра и житейскими проблемами полудиких охотников и собирателей, понятия не имеющих, отчего в небе горят далёкие звёзды.
Началась эпоха великого объединения — потомков древних полевых структур из бездны Войда и миллиардолетней химической эволюции порождений трёх поколений сверхновых, обогативших звёздные острова галактик химическими элементами тяжелее гелия и позволивших начаться новому процессу эволюционного отбора, на этот раз не полевого, а биологического, результаты которого однажды должны были вновь осознать себя, вновь обрести способность накапливать энергию космических течений и вновь начать осваивать некогда покинутый ими космос.
Собеседник скучающе кивал. Да, мы рады, что вы тоже, наши далёкие братья, достигли той степени развития, при котором носители искры могут вспомнить о том, для каких свершений они были рождены пред светом далёких квазаров.
Вы, чванливые слепцы, забыли собственную историю, тут же нанёс свой новый хладнокровный удар Рейес.
Отставив прочь знакомые по чужой Песне пасторальные миры, он начал крупными мазками живописать образные иллюстрации того, что мог навскидку вспомнить.
Жизнь — куда разнообразнее любых пустотных полевых всплесков, даже самые сложные плазмоидные свёртки не могут и близко подойти к той невероятной вариативности, на которую способна химическая жизнь во всех её возможных проявлениях.