С глухим звуком по команде сработала послушная катапульта, отбрасывая прочь крошечную искру буя. Тому ещё предстояло по программе отлететь на ещё пару десятков тиков в сторону, прежде чем начать проецирование.
Вот теперь, впервые за семь стандартолет, поговорим.
Кто бы знал, насколько ему осточертело это космачье одиночество в мертвенно ворочающемся по заведённому кругу хаосе рэка.
Ну, привет, незнакомец.
Глава I. Унитарность (эпилог)
Тело оборвало свой безответный зов.
Довольно напрасных усилий, рано или поздно ему пришлось бы признать неизбежное, и пускай на осознание глубины той ловушки, в которой оно оказалось, ушло какое-то время, теперь осталось лишь смириться и начать подсчитывать те невеликие ресурсы, что остались в его распоряжении.
Итак, вокруг, куда ни взгляни, перемалывает пространство гипердодекаэдр Барьера. Путает мысли, стесняет волю, ограничивает в действиях и самое главное — не позволяет возобновить прерванную связь с далёким прародителем.
Тело попалось, измотанное погружением на чужую брану и обратно, сбитое с толку, паникующее от внезапно постигшего его одиночества, и самое главное — в результате запоздалого обнаружения соперника — такого же космического одиночки, заглянувшего на огонёк новорожденного крика юной космической цивилизации. Вот только интерес тот ничуть не ограничивался у чужака лишь праздным интересом исследователя, нет, этот подспудный соглядатай выглядел охотником, голодным хищником из мрачных глубин Войда, откуда прародитель тела бежал сотни миллионов лет назад, бежал, чтобы никогда не возвращаться к тем голодным призрачным ртам, к тем всепоглощающим утробам.
И вот теперь они его застигли здесь, не готового, уязвимого, скованного в своих действиях.
В любой другой ситуации тело бы уже на полном ходу бежало в огненные недра дипа, на долгожданном пути домой тело было невозможно догнать, как невозможно и отследить.
Однако здесь, в тенётах чужеродной Цепи, запоздало осознаёт тело, за подобной попыткой к бегству случились бы неминуемые последствия. Барьер бы тотчас пал, Цепь прервала свой бег, а всё без исключения человечество в кратчайший срок погибло безо всяких на то усилий со стороны таящегося во тьме чужака.
Были времена, когда тело легко бы смирилось с подобным исходом. Были времена, когда ни оно, ни его далёкий и ставший недоступным теперь прародитель даже не осознали бы, в чём суть сложившейся дилеммы. Некогда сам биологический разум оставался для них лишь забавной нелепицей, нелепой игрой случая на просторах подконтрольных им звёздных систем, смешной пародией, гротескным отражением в зеркале бытия, прототипом для их бесконечных нефритовых статуй. Для них самосознание было уделом исключительно гигантских звёздных островов, воплощённой картины вселенского созидания в виде древних отпечатков случайных флуктуаций распадающегося инфлатонного поля на уплощающемся лике новорожденного пространства-времени.
Но с тех пор всё изменилось, стало куда сложнее, стоило только пангалактическому существу прародителя осознать саму концепцию смерти.
На смену всевластию пришла осторожность, на смену неудержимой мощи — тревога и вечная неуверенность в собственных силах. Банально понять, полноценно объясниться, стать хотя бы на крошечную толику ближе к этим странным, пугающим, беспечным и вечно спешащим прожить свой кратковечный срок существам.
В конце концов, научиться им доверять.
Как гигант может доверить принятие важнейших решений букашке? Она же и собственную-то жизнь не способна удержать в рамках согласия с тривиальными расчётами! Вечно у них что-то идёт не так, вечно они не могут сами с собой договориться.
Всё спорят, всё дерутся, всё тянут звёздное одеяло каждый сам на себя. Тело сошло бы с ума в попытках помирить их между собой, не стоило и пытаться. Оно лишь наблюдало, пытаясь учиться нормам этого крошечного мира, законам этого странного пространства, догмам этой странной философии. Философии заведомо смертных существ, чей отведённый век был столь крошечным, а силы — столь неизмеримо слабы.
Однако было сокрыто в них, неразумных букашках, и нечто иное. Эхо чего-то грандиозного, не грядущего, но предвечного и всесущего, чего тело никак не могло уловить или осмыслить, но что незримо присутствовало здесь, на этих живых мирах, в этих смертных телах.