Однако я бы не спешил ставить крест на возможностях террианской науки и инженерии, предложенные нашей группой новые подходы могут и должны дать новый толчок в исследованиях, как теоретических — в части поиска новых частных решений общей задачи, так и практических — исследования самоподобных фрактальных пространств и фазовых спонтанных нарушений симметрий при проецировании сложных квантовых систем непременно откроют нам новые громкие имена террианских учёных, чьи труды вне всякого сомнения попадут в залы славы Квантума, путь человечества к звёздам ещё только начинается!
Доктор Накагава поспешил украдкой смахнуть рукавом непрошеную слезу.
Он уже и забыл, каким был его учитель. Скупой на эмоции и сосредоточенный за рабочим столом, он был способен, оказавшись на лекторской кафедре, производить на студенческую аудиторию, да что там, даже на маститых коллег-академиков невероятное, почти гипнотическое воздействие.
Умение подобрать слова так, что даже самая сухая теоретическая лекция о математических приёмах метода калибровочных преобразований в его исполнении расцветала перед слушателем, открывая ему новые просторы для полёта научной мысли, где каждый новый факт, каждое новое утверждение и каждый новый постулат не только не закрывали для специалиста пути для творчества, ограничивая их догмами реализуемых в этой конкретной Вселенной физических законов, но напротив, только давали повод для рассмотрения новых предположений, новых вопросов, новых дилемм.
Будучи ещё зелёным аспирантом, будущий доктор Накагава слушал учителя, буквально раскрыв рот. Как же это невероятно, когда пара значков на пюпитре у того немедленно превращались в новую математику со своими невероятными правилами и непреложными последствиями, и вместе с тем каждое из них ничуть не ставило тебя в сухие рамки бытия, но волшебным образом действовало иначе — позволяя тебе как учёному чувствовать себя всесильным божеством, по мановению руки которого как бы сами собой в пару строчек расчётов возникали из небытия новые решения старых задач, а то и вовсе — ранее не существовавшие в природе алгебры, множества, объекты, их свойства и выводы из них.
Пока остальное человечество неловко совалось в дип и едва сумело освоить крошечный уголок пространства в пределах границ Барьера, учёные Квантума, подобные учителю, каждый день на кончике пера открывали целые новые вселенные.
И это было невероятно, пока не закончилось.
Со смертью профессора Танабэ у доктора Накагавы словно выдернули из-под ног ту единственную опору, на которой всё держалось, как стул из-под висельника. Давай, покажи нам теперь уровень мастерства, нелепо трепыхаясь на верёвке.
Нет, пожалуй, не был доктор Накагава из числа тех учеников, что способны лишь механически следовать наставлениям мастера, начетническим усердием беря новые высоты в науках и лишь от края тени учителя отсчитывая собственные достижения. Уж сколько лет прошло, сколько собственных учеников поднял на ноги доктор Накагава, сколько талантливых постдоков выпестовал, сколько собственных, уникальных работ написал и опубликовал.
Однако все эти годы продолжал он ощущать эту проклятую пустоту под ногами. Потому однажды и не выдержал, пробудив бэкап профессора Танабэ в виде симуляции — порождения искусства погонщиков Синапса.
Пробудил и тем самым погиб.
Даже будучи квантовым призраком, дешёвой копией великого оригинала, учитель превосходил доктора Накагаву буквально во всём.
В подвижности мысли, в богатстве воображения, в глубине познаний, в таланте преподавателя, в остроте ума, в конце концов.
Ку-тронная копия профессора Танабэ куда быстрее схватывала новые идеи, куда лучше их перенимала, значительно увереннее пользовалась новым инструментарием и самое главное — мгновенно находила все возможные изъяны чужих предположений, позволяя тратить меньше драгоценного времени на блуждания впотьмах логических тупиков.
Со временем доктор Накагава подобно иному пагубному химическому пристрастию сделался настолько одержим памятью учителя, что буквально окружил себя десятком не ведающих о собственной поддельности призраков, каждый из которых послушно решал за своего ученика его задачки, обдумывал его теории, спорил за него сам с собой и не уставал нахваливать за удачные идеи.