— «Вардамахана». Так называется наш крафт.
Оставалось только кивнуть, и уже в следующее мгновение доктору Накагаве в голову летело первое, до чего профессор Танабэ сумел дотянуться.
Да уж, если последовавшая за этим некрасивая сцена и вызывала впоследствии какие-то памятные эмоции, то это точно не были те из них, что в теории должны быть присущи долгожданной встрече учителя и ученика.
Профессор Танабэ крыл доктора Накагаву последними словами, костерил почём зря, осыпал последней космачьей бранью, затем с шумом набирал в грудь воздуха и продолжал по новой, попутно, видимо, выясняя какие-то дополнительные детали случившегося, и потому всё больше выходя из себя.
Что тут сказать, мягко говоря, недооценил доктор Накагава живость реакции учителя, даже кто-то из флотских прибежал на крики, но был быстро выставлен совместными усилиями вон из каюты, этот скандал был не для посторонних ушей.
Впрочем, длился погром совсем недолго, как только учитель докопался до деталей триангуляции фокуса, строй его инвектива стал куда менее категоричным, совсем же поток проклятий из уст профессора Танабэ прекратился, как только тот добрался в своих поисках до личного журнала Накагавы.
И главное в нём — до записей его собственных призрачных монологов.
Учитель надолго замолчал, переваривая.
Доктор Накагава заранее мог бы поручиться, что рациональное использование собственного бэкапа бывшим учеником тот бы принял без возражений. Разве что указал бы на некорректность цитирования, там где в собственных работах следовало ссылаться не на оригинального профессора Танабэ, а прямо указать использование симуляции сознания коллеги.
Квантум такое не одобрял, но учитель всегда плевать хотел на чужое одобрение, неотступно следуя, впрочем, собственному кодексу истинного учёного.
А вот сам факт того, что без живого, возвращённого даже против собственной воли к жизни профессора Танабэ доктор Накагава никак не смог бы решить поставленную по сути перед всем Квантумом задачу — вот это уже меняло для учителя буквально всё.
Если решение задачи было столь жизненно необходимо не просто научному миру — всей их цивилизации, если действительно, с объективных позиций для её решения понадобились столь чрезмерные и по сути неправомочные действия, то как ни относись к ученику, как ни оценивай его проступки и его беспомощность перед лицом проблемы, но в любом случае — всё это теперь становилось совершенно неважно.
— Потом поговорим. А теперь оставь нас одних.
Следующие несколько часов кряду доктор Накагава столбом проторчал, утирая со лба хладный пот, у запертого люка, то и дело провожая неприязненным взглядом любопытствующих. Займитесь уже своим делом, черти космачьи!
Можно было, конечно, поступить простым образом — связавшись со второй «Вардамаханой» и потребовав у самого себя деталей случившегося на той стороне моста Розена-Подольского, однако что-то ему подсказывало, что это была отнюдь не лучшая тактика.
Подобно всякому на борту этого крафта, доктор Накагава искренне полагал именно себя оригинальным доктором Накагавой, и потому подсознательно противился любым обращениям за помощью к «дублирующему экипажу», как вежливо именовал их капитан Курц. Тем более, что если уж ты полагаешь себя не жалкой квантовой копией, но самым что ни на есть прототипом, то уж будь добр держи себя в руках и признай за собой вину за принятие собственных решений.
А решение то и правда далось ему непросто. Одно дело пересказать своими словами басню о «трёх шестёрках», утроившихся, а затем снова слившихся в результате неурочного взаимодействия с фокусом, совсем другое — уговорить экипаж «Вардамаханы» на собственной так сказать шкуре провести эксперимент, приведший их вот сюда, к этой самой точке пространства-времени.
Ему, в конце концов, могли и не поверить. Кто сказал, что флотские вообще склонны доверять сумасшедшим учёным, несущим всякую мозголомную ересь про теорию удвоения времени? Однако в критические минуты доктор Накагава становился чудесно доходчив и красноречив, во всяком случае ему повезло. И если собравшиеся на борту угнанного разведсаба по крайней мере не возражали против подобного эксперимента, то учитель, пребывавший в те времена лишь хладным бэкапом, уж точно не подписывался не только неурочно оживать, но и вот так, явочным порядком, быть поставленным перед фактом собственного размножения квантовым почкованием о дважды триангулированный фокус — это, чего уж греха таить, оставалось самой слабой частью плана доктора Накагавы.