Второй пункт выглядел посложнее, нужно было оперативно вернуть профессору Танабэ его позиции в научных советах Квантума.
Тут пришлось повозиться, подняв все старые связи в Семи Мирах, но больше всего тут помогли контакты капитана Райдо среди Магистров Памяти Эру. Стоило тем намекнуть, что все записи бортовых журналов обеих «Вардамахан» достанутся в первую голову не погонщикам Синапса, а генетикам и нейрофизиологам Магистрата, как те тут же, наплевав на все споры про этичность подобных опытов, предоставили профессору Танабэ все необходимые подтверждения, что, мол, всё корректно и перед вами и правда самый что ни на есть сертифицированный бэкап профессора Танабэ во плоти, трезвом уме и добром здравии, готов как и прежде вести научную деятельность на благо Галактики.
Так по прибытии на Квантум беглую «Вардамахану» встречали не только злые как черти представители Адмиралтейства, но и натуральные студенческие риоты из желающих припасть к телу. Да что там простые студиозусы, плох был тот постдок, который бы не написал в эти дни заявление на кафедру о смене научного руководителя. К заявлениям прилагались не только списки опубликованных ранее работ («хирш» некоторых авторов при этом доходил до тысяч!), но также чуть ли не оды и поэмы.
Учитель взирал на всю эту вакханалию спокойно, его знаменитый прищур в точности как в былые времена своими саркастическими морщинами в углу глаз спешил охладить юный пыл — всему своё время, набор в научную команду ещё не открыт и даже не анонсирован.
Зато сразу же были анонсированы знаменитые лекции, за одной из которых доктор Накагава сейчас исподтишка и наблюдал, роняя ностальгическую слезу.
Впрочем, если учитель и решил вернуться к лекторскому поприщу, то лишь в качестве психологической отдушины. Вне пределов преподавательских аудиторий он с сосредоточенностью истинного учёного день за днём, с самого момента своего пробуждения, продолжал перелопачивать авгиевы конюшни творческого наследия собственного ученика.
И это случилось одним из самых сложных заданий для доктора Накагавы, ибо было ему без обиняков сказано, что следовало бы всю эту галиматью выкинуть на помойку научной истории, но поскольку время дорого, то пускай теперь он возьмётся самостоятельно отмести всё совсем неприличное, оставив профессору Танабэ на рецензию исключительно то, с чем работали призраки самого профессора, но даже из них следует отобрать лишь самые удачные работы, в которых был, цитата, «хотя бы какой-то смысл разбираться».
Так доктор Накагава погряз в собственных трудах, со временем научившись самостоятельно угадывать, что учитель посчитает за научную новизну, а за что надаёт по шеям. Угадывать, и даже работать на опережение. Покуда учитель стоял за кафедрой, радуя глаз и слух студоты своим знаменитым остроумием, его ученик вёл непрерывную переписку с лабораториями всех Семи Миров, где трудились им же самочинно заряженные группы экспериментального подтверждения.
Выходило не очень. Заметная часть его расчётов и правда никуда не годилась, теории его шли под нож пачками, а напряжённый смех докторантов сопровождал каждый новый присланный на Квантум отчёт экспериментаторов. С некоторых пор доктор Накагава перестал испытывать даже хотя бы и формальный по этому поводу стыд. Не ошибается тот кто не публикуется. А он публиковался много, хирш тебе в сопло. Другое дело, что на этом фоне каждая удача, каждый проблеск успеха, каждый крошечный шажок навстречу искомому результату поневоле вспыхивал в голове у повинного доктора Накагавы настоящим фейерверком радости.
Каждый раз, когда он с поклоном протягивал эти листки профессору Танабэ, и тот в ответ не морщился, но тотчас, схватив цепкими руками, убегал к себе в келью «быстренько прикинуть», это было по ощущениям восхитительнее любого, пускай даже выросшего до небес «хирша».
Потому что дальше начиналась неподдельная магия.