Доктор Ламарк при этом вовсе не выглядел польщённым таким к себе вниманием, напротив, в ответ любые на попытки расспросов со стороны доктора Накагавы он лишь дёргал неопределённо плечом и спешил скрыться в стенах собственной лаборатории, расположенной двумя уровнями ниже, где при его появлении тотчас начинали бегать и истошно вопить все наличные докторанты и постдоки. Там кипела какая-то своя, таинственная работа, во всяком случае ни о каких результатах работы группы доктора Ламарка профессор Танабэ во время своих публичных выступлений даже не заикался, и лишь только каждый день переспрашивал, «нашлась ли эффектор Превиос?»
Так эта история и тянулась уже почти четыре года, вставай рано, трудись в поте лица, надейся на лучшее, делай, что должно, не проси награды, не требуй поблажки, и будь, что будет.
Доктор Накагава смирился с тем, что кризис всё ближе, они же, даже усилиями обоих профессоров, если и приближались к решению, то всё-таки недостаточно скоро.
Обратный отсчёт до падения Барьера неминуемо надвигался, но ситуация кардинальным образом так и не изменилась.
Пока однажды на орбиту Квантума не вышел «Лебедь» летящих.
А на пороге лаборатории доктора Ламарка не показалась самолично эффектор Превиос в сопровождении трёх дайверов, суровых до полной измождённости.
Так был закрыт список профессора Танабэ, а у человечества, наконец, забрезжила слабая надежда.
Глава II. Перенормировка (часть 2)
Тебе всегда были ненавистны эти «мысленные эксперименты», тебя буквально воротило от их иезуитской логики. Нормальные учёные как поступают? Берут результаты наблюдаемого опыта, строят на их основе непротиворечивую теорию, проводят расчёты, выводят формулы, подтверждают их предсказательную силу новыми измерениями, готово, можете воплощать в железо, господа инженеры.
Подобное тебе было близко и понятно: поступательное усилие от окказионального наблюдения к генерализованной идее согласно итеративному подходу, боги, стоящие на плечах титанов, все молодцы, все при деле.
Но вот находится очередной научный тролль, прилетает на конференцию весь такой красивый, и говорит: смотрите, если ваша теория верна, то вот так и эдак мат в два хода, на выходе получается полная ерунда. Ergo, вы все тут идиоты, один я умный. Идите, как говорится, исправляйте. И гордый собой уезжает в закат.
Подобным образом и рождались классические силлогизмы воображаемых научных экспериментов, когда сама возможность in vivo провести нечто хотя бы отдалённо похожее на базовую постановку вопроса уже сама по себе изначально выглядит сомнительной, а нервы между тем — успешно треплет.
Даже в дистиллированном, рудиментарном виде, по сути в виде пары штрихов мелом по доске, подобные абстрактные идеи порою рушили под собственной непреодолимой тяжестью целые научные парадигмы, лишь со временем позволяя открыть на кончике пера нечто совершенно новое и доселе невозможное.
Все эти воображаемые «инфракрасные катастрофы», породившие квантовую механику, все эти никак не обнаруживаемые в реальном мире «сингулярности», по самой своей раздражающей всякий ум природе приведшие к созданию сразу множества теорий квантовой гравитации, все эти якобы «испаряющиеся» чёрные дыры, лежащие в основании статистической космологии и в итоге приблизившие человечество к покорению дипа.
Все они были высосаны из пальца, ни на чём, по сути, кроме пары надуманных противоречий, не основаны, и тем обиднее тебе всегда казалось, что сформулировавшие их учёные вошли в историю, тогда как большинство их коллег, успешно и честно работавших всю жизнь над теми же вопросами, остались по итогу сокрытыми в тени своих коллег-троллей.
С одной стороны, можно сказать, что способность увидеть изъян в кажущейся строгой логике оппонента и отличает истинного учёного от середнячка-начётника, только и способного, что корпеть всю жизнь над парой формул без малейших шансов взлететь под самые небеса истинной науки. Ты и чувствовал себя порой таким начётником, посредственным эпигоном истинных светил.
Но это было бы ещё полбеды, с подобным огорчением вполне можно смириться, в конце концов, не всем же быть истинными светилами, нужны природе и свои бурые карлики, но куда больнее тебя задевало то, как наплевательски все эти мыслительные экспериментаторы относились к fructus experimentum, плодам собственных экспериментов.