Однако тебе-то прекрасно известен тот немаловажный факт, что ты и так уже живёшь взаймы, плод чьего-то коварства, результат нелепой цепочки пустых обстоятельств, живой мертвец в чёрной клетке, полуживой кот в ожидании приговора.
Хотя нет, ты не боишься, в обычном человеческом смысле тебе не страшно умереть. Тебе, если хочешь, страшно выжить.
Представить себе вечность в этих стенах — вот тут у тебя по вздыбленному кошачьему загривку начинали мучительно ползти мурашки озноба. Это вопиюще несправедливо, чем ты вообще заслужил подобную к себе жестокость?
Ты никого не предавал — не может поднятый к жизни чужой волей бессловесный слепок человека быть никаким предателем.
Ты не совершил никакого преступления — марионетка в умелых руках космического кукольника не может быть повинна в чём-либо, рассматриваясь в любом непредвзятом суде даже не невольным соучастником, а как максимум — слепым орудием возможного преступления. Более того, в конце концов ты и орудием-то быть не пожелал, в меру слабых своих возможностей восстав против воли хозяина.
Более того, по факту, существенную часть своей новой, непрошеной жизни ты провёл в пустых хождениях по кругу, слепо тычась носом в стены собственного и хозяйского непонимания.
Нельзя осознанно навредить там, где сами границы осознанности лежат лишь в плоскости бессмысленного философствования.
Тут же, в этих непроницаемо-чёрных стенах, ты и вовсе скорее заложник, нежели пленник. Заложник обстоятельств, которые с самого начала были выше твоего понимания, выше твоих сил, выше твоих возможностей.
Тебе суждено служить в этом погорелом театре не более чем бессловесным котом, ловящим воображаемых мышей на складе пыльного реквизита. Так за что же тебя, в таком случае, судят?
Затянувшийся мысленный эксперимент, с каждой секундой становясь всё более безумным, всё более вымученным, всё более искусственным построением чьего-то злого гения, за что тебе это всё?
Вернули бы уж хоть твоё бренное тело, не издеваясь над несчастным недочеловеком. Как это было бы увлекательно, каждое утро просто вставать, умываться, есть, пить, дышать и пускать ветры. Мы, люди, существа простые, большую часть отведённого нам времени заняты всяческой телесной ерундой, призванной лишь отсрочить неминуемый конец. Но нет, личина таинственного экспериментатора не позволила тебе даже этого, а вдруг ты решишься самостоятельно решить свою судьбу, ай-ай-ай, не положено, тут не ты решаешь, существовать тебе или исчезнуть.
Жестоко.
Хотя, если подумать, вполне справедливо.
Изловивший тебя тюремщик, создавая чёрный ящик для кота, думал отнюдь не о твоих страданиях, он был занят спасением куда более близких ему душ, вполне себе живых, ничуть не являющихся производными неведомой злой воли, уж они точно ничуть не заслужили подобного к себе небрежения — оказаться оставленными один на один с тобой и твоим неумолчно тикающим механизмом.
Если так подумать, тюремщик твой, сознательно или бессознательно, ничего такого специально не изобретал, он лишь вывернул чужой фокус наизнанку.
Кто ты был таков до поимки? Такой же механизм полураспада, та же ампула с ядом, только вместо кота — вся эта станция, а вместо ящика — весь Сектор Сайриз.
Так что скажи спасибо, что живой.
А вот тут тебя и вовсе накрывало беспросветностью твоего возможного будущего, поскольку, положа руку на сердце, уж ты бы с собой такой вольности ни за что не допустил. Слишком велик риск, что даже этот чёрный ящик, из чего бы он ни был сделан, окажется недостаточно непроницаем для того зловещего кукольника, что на время замер в отдалении, тихарясь и выжидая. Где гарантия, что чужая марионетка действительно сорвалась с крючка или хотя бы, пускай лишь на время, всё-таки потеряла связь с хозяином, а не продолжает до сих пор слать каблограммы в центр. Здесь агент Крот, как слышно, приём.
Да и будь ты тем самым таинственным экспериментатором, сомнительно было уже то, что тебе самому известно про своего паппетира хоть что-нибудь достоверное. Кто он таков, откуда, чем дышит, на чём сердце успокоится. Согласись, тебе и самому про то неведомо, ты можешь лишь догадываться и строить теории на этот счет, впрочем, откуда наблюдателю о том знать? Вот и ждёт, поглядывая на атомные часы, лениво отсчитывающие шанс неизбежного.