— Ну так и что?
— Нет, ничего… просто хотела спросить: ты эту девушку давно знаешь?
— Да нет, а в чем дело?
— Ничего, просто так. — Томочка помолчала, потом добавила: — А она не демоническая?
— Кто, Лика? — да бог с тобой, скорее ангелическая.
— Правда? Ой, как интересно!.. Ее Бела Ахмадуллина тоже назвала ангелом.
— Кто кого кем назвал? — Как это мило, читатели, ебть! И оригинально! — назвать Анжелику ангелом.
— Тебе–то это откуда известно, Томочка?
— Известно вот! — торжествующе воскликнула она.
— Я ж говорю, что ты демоница.
Тома смеялась, она упивалась своим демонизмом, и я понял, что сейчас узнаю все, ибо ведь наша демоническая девушка принадлежит к разряду людей, которых можно подвигнуть на любую низость, стоит только поговорить с ними пять минут о чем–нибудь таком, знаете, — возвышенном.
— Я просто давно знаю Анжелику — она моя подруга. И с ее дядей я была знакома, — сказала Томочка.
Что ж, мне остается только развести руками и сказать: «как мир тесен». Я и сказал:
— Правда? А ведь можно было догадаться…
— Да! — смеялась Томочка. — Как все–таки тесен мир. А ты давно с ней знаком?
— Нет, я ее едва знаю; мы вчера ходили к ее матери по делу — как раз насчет дяди.
— Да–да!..
— Тома, не думай ничего такого — ты меня знаешь.
— Знаю–знаю, — хохотала она, совсем уже распоясавшись.
— Ну хватит! Ты прекрасно знаешь, что это не так, а трунить ведь и я над тобой могу. Как, кстати, твои психологические штудии? — спросил я, имея в виду Николая Сидорова?
— А твои парапсихологические?
— Мои неплохо — ты же все знаешь.
Томочка вдруг оборвала смех, сделалась серьезной и даже печальной.
— Грех смеяться, — сказала она. — Ведь Анжеле сейчас не до шашней. (Неужели все знает? — пронеслось у меня в голове.) У нее была несчастная любовь, — продолжала Томочка, — и до сих пор еще что–то происходит. Не хотела я говорить, но ведь между нами можно! Ведь мы оба ее знаем — ее надо беречь! — я ведь, понимаешь, потому тебе и говорю это, что ты ее мало знаешь, — можешь как–нибудь нечаянно поранить, а ее надо беречь. Только ты обещай мне, что никому ничего не скажешь.
— Ну, Томик!..
— Конечно! но все–таки… Помнишь, я говорила, что одной моей знакомой надо сделать аборт?.. — «Старики, женщины и беременные дети», — закружилось во мне, — он еще и стихами об этом… А я–то не мог даже сообразить — мог бы! — ведь забеременел он — она? оно? — от меня этим страшным младенцем, почему же и Лика, тогда, от него не могла?.. — Так как раз Анжелика, — закончила Тома.
Сердце Теофиля во мне застучало, екнуло; диафрагма упала; стало тошно. Я как бы вышел весь вон из себя: значит, то был не сон? значит, был тот подвал? — Что это с ним? — Теофиль! — Как он побледнел! — Вот я! — Пошел–ка ты… — Вдруг я увидел все глазами Томочки Лядской. Увидел себя с побледневшим лицом. («Почему это так его трогает?») Дрожащими губами пытался что–то спросить. Наконец и спросил:
— Сделали? — Вопрос получился такой, как будто не я это спрашивал, как–будто не Томе, а мне был задан этот вопрос. Никто не ответил.
— Когда это произошло? — наконец, скрепившись и лихорадочно вспоминая даты, спросил я.
— Это я помню точно: как раз в день смерти дяди Саши.
— Художника?
— Ну.
Подлец Теофиль!
— Да, но… а кто же отец ребенка? — спросил я, со страхом ожидая развязки.
— Кто, кто! — Марлинский.
— Что?????!
Она сказала «Марлинский», читатель? — разве же это возможно? Я подумал, что надо мной проводят какие–то эксперименты. «Ну и ни фига себе!» — подумал во мне Теофиль, и одновременно Томочка Лядская снова подумала: «Что с ним такое?» — подумала, глядя на мое покрасневшее, как лакмус в кислой среде, лицо (и снова симптомы скисания видел я Томиным взглядом). Так, значит, действительно эксперимент — эй, Теофиль, что такое? — но екнуло сердце, поклонник бежал, и лишь Лядская Тома все еще удивленно глядит на меня.
— Да, Марлинский, а что тут такого? — говорит она с некоторой даже обидой. — Чем он так плох? Ты же сам говорил, что он демон.
«Печальный демон дух изгнанья», — подумал я и вдруг понял, что никто другой, а вот именно я познакомил и свел Марлинского с Ликой. Вы ведь помните, что я ехал на дачу к Марли, когда сам познакомился с Ликой… Ехать–то ехал, но так до него и не добрался: за приятными разговорами и прогулками прошел целый день. Да еще же в тот день передо мной впервые предстал Теофиль в лице зеленоликого тарелочника, и я поскорей заспешил на поиски, как теперь оказалось, матери Лики — Марины Стефанны, богини скитальца. А вещи (те, что привез для Марли), я оставил Смирнову, чтоб он их вручил бедолаге… Так вот эти вещи Марлинскому передала Лика.