— Гы! — грубо засмеялся он, не в силах сдерживать себя. — Гы! Гы!
— Ну, что это! — беспомощно заговорил Олег, вошедший в состояние шока и обратившийся не к старику, а куда-то вверх. — Я не хочу! Это не он! Не автор! Господи, я не хочу таких авторов! Это какая-то ошибка.
— Это издевательство, — пробормотал он уже старику. — Я не могу, это выше моих сил. Я просто сумасшедший. Авторов не существует!
И повернулся к двери. Но у него не получилось сделать ни одного шагу. Как когда-то ему не давали сказать реплику, какую он хотел, так сейчас отбирали возможность двигаться в направлении, в каком он хочет.
— Олег Михайлович! — возразил ему старик, словно ножом в спину. — Вы пока еще мой персонаж! Как же вы от меня уйдете? И куда? В романе больше ничего и никого сейчас нет, кроме этого кабинета номер пять.
И, действительно, из-за открывшейся и тут же захлопнувшейся двери ворвалось знакомое ледяное дыхание ветра, преследовавшего Олега на фальшивой улице. Как и тогда, не было дороги назад.
Ноги Олега ослабели, и он с трудом сделал шаг к свободному стулу. На стуле ему стало дурно, и он пошлым образом упал в обморок. Последнее, что Олег заметил, была какая-то птица наподобие совы, которая метнулась к нему из-под рук старика.
Беспамятствовал он недолго.
— Вот уж не думал, что химики такие хлипкие, — ворчал старик, который неумело обмахивал его лицо салфеткой, а вовсе не совой.
Олег сел. Старик налил ему воды и сел тоже.
— Так вы автор? — спросил Олег презрительно.
— Автор, автор, — нетерпеливо подтвердило чудовище. — Ну так что же? Вы зачем-то хотели меня видеть?
— Видите ли, я полагал встретить кого-то более похожего на человека.
— Это кого же? Румяного Диккенса? Нестора со свечою? Или босого графа Льва Николаевича? Человек — понятие широкое. И, что интересно, оно продолжает расширяться. В девятнадцатом веке людей было значительно более, чем человеков, для людей в богатых домах существовали специальные людские, где их всегда можно было найти к вашим услугам. Между тем благородный человек гулял себе где хотел и был существом гораздо менее уловимым. В двадцатом веке количество человеков стало резко увеличиваться, и это было справедливо. Однако к началу двадцать первого века оно переросло все разумные границы. Многих, кого в наше время мы называем человеком, в девятнадцатом веке просто не пустили бы на порог. О нет, я не к тому, что количество человеков необходимо решительно и радикально урезать; просто некоторым человекам не мешало бы для начала научиться быть просто людьми.
Закончив эту тираду, старик налил из графинчика жидкость, сильно напоминающую водку, чокнулся с не тронутой Олегом рюмкой и выпил. «Остроумный... Черт!» — подумал Олег. И вдруг неожиданно для себя выпил тоже. Несомненная водка, причем превосходная.
— Что же касается некоторой бомжеватости, то мне плевать, что вы думаете о моем внешнем виде. Не персонажье это дело — авторов разглядывать. Вот и получайте по мозгам! Считайте, что это я нарочно. Ладно, давайте лучше к делу. Так что вам нужно?
— Мне нужен Геннадий, — сказал Олег. — Верните Геннадия!
— А это не ваше дело! Одно могу обещать твердо: больше он не появится.
— Но он по крайней мере жив?
— Видите ли, — задумался старик, пытаясь ответить поточнее, а может, наоборот, стремясь напустить туману. — Он, с одной стороны, жив, а с другой — мертв. Или, вероятно, лучше сказать: ни жив ни мертв. Как вы давеча.
«Без сознания, — думал Олег, — или в коме?»
— Он в Петербурге?
— Отчасти да.
— Перестаньте меня морочить, — взмолился Олег. — Мы с Сашей очень к нему привязались. Он наш товарищ! Отпустите его!
— Да поймите вы наконец, глупый Олег Михайлович! Я его выкинул из книги к чертовой матери! Просто взял и выкинул — безо всяких объяснений. Это дешевый, чересчур зазнавшийся персонаж. Ничего другого, как исчезнуть бесследно, он не заслуживает.
— Все мы не без недостатков!
— Геннадий — случай особый. Во всех вас: Викторе Павловиче, Александре Сергеевиче, Ольге Михайловне — есть нечто от реальных людей. У вас есть прототипы, так сказать. Но Геннадий — целиком и полностью моя выдумка! Плод, так сказать, воображения. Я сам создал его, наделил кое-какими литературными способностями. Он оказался чутким существом, быстро развивался в нужном направлении, подавал замечательные надежды. Все его мучения, дерганья, прыжки с поездов, бегство в Борунию сформировали в результате довольно странный образ, не скажу, что очень позитивный. Но о нем можно сказать: «Чем-то симпатичен»... Уже немало. Правда, трудно точно сформулировать, чем именно. Конечно, в чем-то он однобок, несуразен, признаю... До живого человека не всегда дотягивает.