Старик вздохнул, но на самом деле вздохнул фальшиво, потому что тут же пустился в обвинительную тираду.
— Да писатели давно уже боятся вас, живых! — вскричал он с какой-то злобой. — Все такие суперсложные стали, ироничные! Говорят на иностранных языках! Одной ногой они в Интернете, видите ли, и только лишь вторую приволакивают по грешной земле. Либо хакеры, либо юзеры, либо на худой конец ламеры! И все до одного виртуалы и маргиналы. Вы на земле не живете, как же о вас писать? А если и попадется в кои-то веки кто-нибудь жизненный, вроде вас, так изведет автора вконец! И то ему не так, и этим он недоволен.
Немного успокоившись, старик вернулся к Геннадию.
— Все шло хорошо. Но стоило ему прибыть в Россию, у меня начались сплошные головные боли. Сколько самомнения на пустом месте! Между тем ни одно издательство не напечатает его галиматью. Наконец, вздумал отпускать насмешки в мой адрес, и прямо в моем любимом ресторане! Угрожал!
— Кажется, он не угрожал, — робко сказал Олег, — просто крикнул, что презирает.
— Как же не угрожал, когда кулаком грозил в потолок? Причем точнехонько под этим кабинетом! В общем, решил я Геннадия из романа удалить, без права на обжалование и помилование. Воображать его глупости я смертельно устал и более этого делать не буду. Да и с какой стати мне утомлять собственное воображение негодяем, который нагло заявляет мне: это не я ваш персонаж, это вы — мой! Пусть кто-нибудь другой такими вещами занимается, только не я.
— Но ведь без Геннадия ваш роман потеряет смысл!
— Что значит: потеряет? И что такое смысл? Может быть, как раз исчезновение Геннадия наполнено огромным смыслом!
Олег молчал. Вообще, он решил некоторое время не раздражать понапрасну старика. Самое главное во всем услышанном было то, что Геннадий не уничтожен, не умер, а значит, у него есть шанс на возвращение. Уже это было обнадеживающим.
Старик поднялся, подошел к зеркалу и показал себе язык. Увидев в глубине горла неприятный белый налет, покачал головой. Так у него еще и ангина!
— Вам бы сходить провериться, анализы сдать, — с легкой жалостью сказал Олег.
— Вздор! — возмутился старик. — Опять суете свой нос, куда не нужно! Кроме того, вашего сочувствия мне не полагается. Приберегите его для себя самого. Пригодится.
— Устал я от жизни, — тем не менее пожаловался он. — Потому и внешний вид такой. А вы что думали: писательство — легкое дело, дружок? Каждый из вас, знаете, сколько крови моей выпивает? Нет, занятия такого никому не порекомендую.
Олег, глядя на этого больного, несимпатичного человека, вдруг расхотел его спрашивать про Катю. Наверняка скажет какую-нибудь гнусность! Впрочем, даже не в этом дело. Хватит! Все, связанное с Катей, принадлежит лично Олегу. Именно так! И о его чувстве никогда никто не узнает.
Олег впервые с какой-то независимостью и даже гордостью посмотрел на господина автора.
Он спросил о другом, что тоже мучило.
— А что вы скажете о господине в черном? Который на синих «Жигулях» разъезжает? Я сначала его за вас принимал.
Лицо старика исказилось.
— Этот субъект — вообще дрянь какая-то! Чертовщина! Долго я полагал, что полностью контролирую ситуацию. Но оказалось, что в романе действует некая чрезвычайно упрямая сила, она изменяет какие-то детали, по-своему трактует события. Причем он неуловим: мелькнет в глубине повествования, как черная тень, и опять исчезнет. Вы уже знаете: оказывается, это представитель литературной тайной полиции. Какая пошлость! Я научился портить ему настроение. Но избавиться от тайной полиции очень трудно. Однако мы можем побороться: я автор, я и хозяин.
— А что ему от вас нужно?
— Он хочет, чтобы повествование укладывалось в какие-то схемы, иногда довольно соблазнительные, и постоянно мне их предлагает. То он ссылается на чистоту жанра, то на пользу для общества, то нашептывает, что это принесет книге успех. Но мне важнее другое: чтобы у персонажей всегда был свободный выбор. Ольга выбрала Массимо — что же, пожалуйста. Поэта Сашу жене физика Алисе я тоже не навязывал. Она сама пожалела его. Катя, между прочим, вполне могла отказаться от близкого знакомства с вами. Знаю, она улетела в Сегед, и для вас это удар, но разве лучше было бы, чтобы она вообще оттуда не прилетала? Каюсь, Олег Михайлович, над вами я иногда подшучивал. Не отрицаю! Но это тогда, когда вы были больше читателем, чем героем. Как только в вас стал преобладать персонаж, я предоставил вам полную свободу. Этого вы, впрочем, до сих пор так и не заметили... О, ч-черт! — повернулся он к двери. — Так вы уверены, что за вами не было слежки?