— Давай без самодеятельности, Валюша. Если Поличный в доме, он все равно не вооружен. Справлюсь как-нибудь.
Он оторвался от ржавого железного короба, перебежал пустое пространство, не спуская глаз с заляпанных грязью окон второго этажа, присел у калитки. Посмотрел назад — Валюша снисходительно кивнула, мол, так и быть, разрешаю. Он сделал ей знак, чтобы не сходила с места, отвел предательски скрипнувшую калитку, проник на территорию заброшенного дома.
Шестое чувство как-то озадаченно помалкивало. Решило, видимо, умыть руки. Он примостился у завалинки, осмотрелся. Двор просторный. Хозяев здесь наверняка несколько лет не было. Наличники поросли плесенью, краска облупилась, решетка для чистки обуви под крыльцом проржавела насквозь, под навесом с раскрошенным шифером висели на веревке полуистлевшие брезентовые штаны. Напротив крыльца красовалась недоделанная собачья будка, валялись сгнившие березовые чурки, старые ведра, заляпанные раствором цемента. Двери в сараи заблокированы изъеденными коррозией стяжками и замкнуты на амбарные замки. Вряд ли кто-то станет их взламывать — для проникновения в сарай вовсе не обязательно использовать дверь, доски прогнили настолько, что дыру в человеческий рост можно проделать в любом месте — парой пинков. И кто-то, по-видимому, не так давно этим занимался…
Он крался вдоль вросшего в землю фундамента. Ставни на окнах закрыты — причем закрыты не сегодня. И все же, добравшись до крыльца, он обнаружил приметы недавнего присутствия разумного существа. Позади крыльца стоял прокопченный мангал на трех ножках (четвертую заменяли несколько кирпичей, составленных стопкой), и из него характерно тянуло. Турецкий повертел головой, — не собирается ли швырнуть в него камень одичавший майор милиции? — подошел к мангалу. Потрогал жиденький слой угольков, они еще были теплые. Жаровней пользовались часа четыре тому назад. Под домом валялись перья, страшноватая куриная голова — шея разлохмачена, явно не ножом резали. Он вернулся к крыльцу, поднялся по ступеням, стараясь не наступать на них посередине, помялся на крыльце. Заметил шевеление боковым зрением. Вскинул голову. В калитку просовывалась мордашка с горящими от возбуждения глазами. Он чертыхнулся про себя — даже собака понимает слово «нельзя». Показал кулак — она усердно закивала, мол, дальше ни ногой. Слабовато как-то верится. Ладно, хватит изображать из себя крадущуюся за птичкой кошку. Он приоткрыл дверь и громко сказал:
— Евгений Михайлович, вы дома? Это следователь из Москвы, моя фамилия Турецкий. Я хочу с вами поговорить.
Глава одиннадцатая
Дом многозначительно помалкивал. Он вошел внутрь, вытер зачем-то ноги о грязный коврик. В заброшенном доме властвовала тишина. Только муха билась о стекло, крест-накрест переклеенное изолентой. В доме было пусто, грязно. Со стен свешивались отпавшие обои. В углах громоздились клубы пыли. Мебели в двух комнатах на первом этаже почти не осталось. Диван с выдранными пружинами, старый трельяж без зеркала, угловатые тумбочки, раритетный буфет с уцелевшими стеклами. Половицы прогибались и утробно поскрипывали. Он сунулся на кухню, пробежался взглядом по навесным ящикам с распахнутыми дверцами, по осколкам кувшина на полу. Можно не сомневаться, что после окончательного отъезда Латыпиных в доме похозяйничали мародеры, забрали все, что могло сгодиться в хозяйстве. Он отбросил ногой пыльный половик, задумчиво уставился на крышку люка. Нет, Поличный туда не полезет. Не станет он себя замуровывать в подвале. Да и как он умудрился постелить коврик, после того как оказался внизу?
Он вернулся в прихожую, встал под лестницей на мансарду.
— Евгений Михайлович, не будьте дураком! Выходите, поговорим! Я не верю в вашу виновность!
Дом уныло помалкивал. Частички пыли кружились в воздухе, оседали на пол. Лестницу на второй этаж нельзя было назвать приставной. Хотя и стационарной ее нельзя было назвать, она стояла как-то кособоко, а верхние концы, когда-то закрепленные в пазах межэтажного перекрытия, лишь касались опоры. Лестница предельно аварийная. Он подошел поближе. Такая, если дернуть что есть мочи за конец, просто рухнет. Покачав головой, он потряс лестницу. Вроде не падает. Взялся за перила, начал осторожно подниматься. Добрался до середины, вытянул шею, прислушался.
— Евгений Михайлович, вы здесь? Я поднимаюсь, постарайтесь не делать глупостей, договорились?
Глаза сравнялись с линией второго этажа. В этой части дома царило аналогичное запустение. Сорванная с петель дверь — просто стояла, прислоненная к стене. Зеркало, треснутое пополам, лохмотья наружной электропроводки. Две комнаты — в одной практически пусто, во второй просматривалась кровать, у которой когда-то были ножки. Он оторвал ногу, сделал шаг, второй, критическим взглядом оценил прочность перил метровой галереи, решив на всякий случай к ним не прикасаться.