Вытащил двух небольших налимов, почистил их, чтобы заново установить свою плетёную ловушку. Рыбу положил в кастрюлю с соляным рассолом. Тут и время подошло отправляться в Осиновку. Обильная роса радовала солнечным днём, но оставляла на траве чёткий след от сапог. Чтобы скрыть своё место ночлега, пришлось опять большую часть пути до села пройти по лесу. В него я зашёл с другого края, неспешно прогулялся по селению, высматривая фельдшерский пункт, деревенский базарчик, машинно-тракторную мастерскую. Туда как раз зашёл, полюбовался неспешным ремонтом техники, которую удалось спасти от разрушения после посевной. Близилась уборочная страда, но слесари вкупе с водителями работали неторопливо, чувствовались настроения восьмидесятых годов, когда горожан уже начали привлекать не только к уборке урожая, но и покосам сена, причём до выпадения первого снега.
Маразм в партийных кругах крепчал, крестьяне на это отвечали полным пофигизмом. В нашем регионе и раньше зерновых культур сеяли мало, к середине восьмидесятых посевы сошли на нет. Остались бескрайные картофельные поля и кукуруза, высаженная на силос. Картофель собирали инженеры и студенты, кукуруза особых хлопот не доставляла. Скосил в кузов самосвала, да вывалил в силосную яму. Вот и вся технология, ни солому в стога не собирать, ни зерно обрабатывать, сушить, молоть и так далее, не надо. Всё меньше работы колхозникам, можно заняться своим хозяйством, да и будущее своё они видели почти исключительно в городе.
Так и разъехались добрые хозяева из деревень ещё в семидесятые годы, когда начали всем паспорта выдавать. Не каждому нравится круглый год ходить в сапогах, да жить без выходных, вставая в субботу и воскресенье с раннего утра на кормёжку скотины. Ладно бы своей, а то колхозной, где за трудодни получали зарплату меньше городской уборщицы. Вот и оставались в деревнях старики, привыкшие к такой жизни, да лентяи с пьяницами, которым плевать на работу, была бы брага с самогоном. Или одинокие бабы, вдовы этих пьяниц, которым не светила работа и квартира в городе. Здесь, в деревне, хоть хозяйство имеется, а где в городе жить? В общежитии, в комнате на четверых, с уборной и кухней в конце коридора? С пьяными ежевечерне соседями, норовящими изнасиловать каждый день? Детей куда девать?
Так и оставались на селе, как говорится, неперспективные. Старики либо одинокие женщины, да пьянь беспросветная. Хотя именно деревенские жители смогут прожить голодные девяностые годы без потери личности. Не то что опустившиеся инженеры, целыми семьями уходившими побираться на свалки, чтобы умирать от болезней и продавать квартиры, становясь бомжами. Да что там инженеры, слесари и токари высоких разрядов уходили жить в пещеры, выкопанные в обрывистых камских берегах, чтобы жить выловленной рыбой, часть которой будут продавать при удаче. Чем будут заниматься, чтобы выжить, их жёны и дочери, брошенные в городе, нетрудно догадаться.
Но эти времена ещё впереди, пока мне предстояло дожить до девяностых, когда про меня все забудут. Протянуть хотя бы пару лет до Меченого, когда покатится под откос страна и милиция вместе с ней. Будут жить одним днём, в надежде на выплаченную вовремя зарплату, забыв про старые преступления и розыск преступников прошлых лет. Помнится, для улучшения показателей, в середине девяностых годов, я прекратил десятка два или три безнадёжных розыскных дел по надуманным мотивам с полного согласия прокурора, который тоже заинтересован в показателях работы милиции. Но, отбросив эти воспоминания, я поинтересовался у работяг колхозной мастерской:
— Где у вас главный? В правлении или здесь?
Меня не послали на три буквы только потому, что я включил образ казённого человека с большими полномочиями. Стоял с прямой спиной, на моих собеседников смотрел так, словно подозревал их в кражах всего колхозного имущества. Впрочем, это было почти правдой, семьдесят процентов украденных запчастей уносят именно эти работяги, по пути домой. Как гласит любимая поговорка рабочих в эти годы — на работе ты не гость, укради хотя бы гвоздь!
— Здесь, на втором этаже, — махнул рукой один из слесарей в сторону единственного на территории двухэтажного здания. Туда я и направился, поднялся на указанный этаж и зашёл в единственный открытый кабинет. За столом сидел мрачный руководитель, чей облик был практически списан со старых советских кинофильмов. Только галстука не хватало, да парторга по правую руку.