И в один прекрасный момент дождался-таки приезда оперативной группы из райцентра, прихватившей даже участкового. Тот, при моём взгляде, уныло пожал плечами и отвернулся. Зато у меня сложился интересный разговор с виновником торжества. Какая-то зловредная бабка написала донос в силу глупости и маразма, обвинив меня в знахарстве. Дескать, вылечил я язву у неё на ноге, а простуду лечить отказался. Просила доблестные органы воздействовать на меня, чтобы я всех жителей села лечил, а не только детей. А её, вступившуюся за общество, первую вылечил. Вот так. Такой оригинальный донос возбудил главврача районной поликлиники настолько, что тот потребовал меня осудить за незаконное лечение.
— Признавайтесь, вы лечите жителей Осиновки, не имея специального медицинского образования? — напирал молодой дознаватель во время разговора со мной.
— Нет, не лечу, и признаваться не в чем, — равнодушно пожимал я плечами. Уж не оперативника с двадцатилетним стажем колоть этому сопляку.
— Как не лечите, гражданка Вахрушева написала заявление, что у вас вылечила свою язву на ноге? — размахивал младший лейтенант передо мной заявлением.
— Вы сами заявительницу-то видели? Она же местная дурочка, сходите сначала к ней и проверьте язву, которую она якобы вылечила. Давайте сходим сразу вместе? — предложил я прогуляться по свежему воздуху. В моей каморке от нахождения трёх мужчин стало душновато. Участковый кивнул дознавателю, подтверждая мои слова.
— Только я её адрес не знаю, — предупредил я на улице.
— Ничего, я доведу, — облегчённо вставил участковый, обрадованный моим предложением.
— Она точно дурочка? — допытывался по дороге у Михалыча дознаватель.
— Бывают у неё заскоки, так это не преступление, — философски сказал капитан, пожимая в ответ плечами и показывая тропинку к дому бабки. Та оказалась дома и сразу затараторила, как только разглядела милицейскую форму:
— Вы, товарищи милиционеры, заставьте этого знахаря лечить всех в нашем селе, а то приходится в медпункт ходить да таблетки покупать. Он-то детей даром лечит, так и мне бы не пришлось деньги на таблетки тратить.
Мы зашли в бабкин дом, где я предложил дознавателю проверить её слова о якобы вылеченной мною язве. Пусть покажет, где та была, хотя бы шрам, оставшийся от неё.
— Вы покажите нам ногу, где язва была, вылеченная Кузнецовым, — предложил хозяйке простодушный младший лейтенант. Бабка, не долго думая, спустила с правой ноги тёплый чулок образца девятьсот мохнатого года и охнула от изумления. На её ноге красовалась огромная язва, ещё больше прежней. Завыла в голос от увиденного, нога явно заболела. Дознавателя даже передёрнуло от такой жести.
— Ну, что? Ещё будем проверять? Или бабку в дурку отправим? — Развёл я руками, стараясь не улыбаться. От язвы шла вонь гниющего мяса.
— Пошли обратно, — только и смог выговорить младший лейтенант, резко разворачиваясь на выход из дома. Уже в кабинете участкового дознаватель взял с меня объяснение и спросил капитана: — Ты чего меня не предупредил, Иван Михайлович? Можно было сюда не ездить.
— Так ты же мне и не поверил бы, — на голубом глазу подыграл капитан.
Он, наверняка давно знал о моих лечебных подвигах, но сообщать начальству не спешил. Я же не криминальные аборты делаю? Дознаватель для проформы опросил директора школы, который, естественно, ничего не знал и не слышал. После чего опергруппа уехала. Мне же пришлось брать у всех болящих расписки, что они у меня ничего не лечили, и у них ничего не болело. Глупость, конечно, но случай с язвой, вернувшейся к дурочке, написавшей донос, не просто шокировал селян, но и образумил особо разговорчивых. Сама Надя, поставлявшая мне клиентов, стала вдумчивее подходить к их выбору. Особенно после моего дополнительного разъяснения тонких обстоятельств толстого уголовного дела.
— Если дойдёт до уголовного дела, то тебя посадят вместе со мной, дорогая. Эти дураки доносчики первым делом вспомнят, что обращались за лечением к тебе. Значит, мы сядем оба, только в разные колонии, — рассказывал я перспективу нашего будущего подружке, разомлев в узкой кровати.
— Почему в разные? — не сразу сообразила продавщица.
— Тебя посадят в женскую колонию, а меня в мужскую. И мы года четыре-пять вычеркнем из жизни. Ты выйдешь на волю со шрамами от побоев на лице и много раз изнасилованная солдатами охраны. Работу, боюсь, в селе не найдёшь, а до пенсии ещё далеко. На что жить будешь? Маминой пенсии на обеих может не хватить, а уголовники к сидевшим бабам сама знаешь, как относятся. Будут тебя пользовать, как шлюху, и бить за отказы. Таким будет твоё будущее из-за длинного языка наших «страдальцев».