Мы с Сергеевичем продолжили работать с онкоцентром, куда активно стали привозить больных из соседних регионов. Часть из них приезжали сами, прослышав об успехах пермяков. Главврач центра гордился своим достижением, обратив всё в свою пользу, хотя, как и раньше, безнадёжные больные покидали больницу. Мы с оперативником тихонько посмеивались, не хвалясь лечением людей. Наоборот, посчитали, что такое положение работает нам на пользу. Сергеевич продолжал работать юристом в центре, получая информацию из первых рук. В таком ритме мы проработали до середины 1989 года, каждый квартал повышая плату за услуги вместе с зарплатой сотрудников.
К этому времени, в чём мы сошлись со старым оперативником единодушно, с детей мы перестали брать деньги за лечение. К середине лета всё-таки случился давно ожидаемый провал. На наш кооператив вышла милиция. Долго держали у себя изъятые при обыске документы. Потом придрались к договорам консультации, обвинив меня в неполном медицинском образовании и завышенных ценах за «консультации». Мой адвокат попросил привести хоть одного клиента, недовольного ценами. Не знаю, каким образом, но следователь предоставил показания трёх клиентов, со средними стадиями рака. Якобы они уплатили за консультации, будучи совершенно здоровыми. Получается, мой кооператив занимается мошенничеством.
Тогда адвокат заявил ходатайство о проверке всех троих на наличие заболевания, которого якобы у них не было. Договора, правда, были оформлены на запойного врача, именно его подпись и стояла на документах, но привлекать к уголовной ответственности решили меня, как руководителя кооператива. Как говорится, прав тот, у кого больше прав. Полагая, что я впал в отчаяние, двое оперативников службы БХСС (отдел борьбы с хищением социалистической собственности) откровенно мне предложили свою «крышу». Им надоело жить на одну зарплату на фоне богатых кооператоров и подрастающих вымогателей. Поэтому мне предложили за скромные двадцать процентов дохода решить все проблемы с милицией. Не только прекратить уголовное дело, вернуть все изъятые документы, но и прикрывать меня в случае «наезда» уголовников. Зря бэхээсэсники такое сказали, по опыту знал, что от уголовников они никого ни разу не прикрыли. Слабоваты они для таких дел.
Тем более, что кооператив обвиняли в мошенничестве против обычных граждан, а налоги мы исправно платили. Никакого хищения социалистической собственности не было, строго рассуждая. Но в нынешнем беспорядке меня вполне могли осудить по принципу — прав тот, у кого больше прав. Тем более их дела рассматривали одни и те же судьи, что наводило на мысль о доле с добытых средств. В эти времена у судей зарплата была смешной, меньше, чем у сержантов милиции. Я взял время подумать. Расслабившиеся бэхээсэсники (сотрудники БХСС) рискнули выполнить ходатайство адвоката и провести анализы у заявителей, чем были шокированы. Все трое заявителей оказались с неоперабельными опухолями. А у следователя, ведущего моё дело, вспухли крупные фурункулы на лице и теле. Следователя заменили, но и у того после моего очередного допроса полезли фурункулы. Оперативников одолела аллергия с изнуряющим зудом и сыпью.
Озверевший начальник следственного отдела подписал обвинительное заключение сам, не допрашивая меня, и отправил моё дело в суд. Сам же слёг в больницу на операцию по проблеме мочеполовых органов. Все три месяца следствия никого лечить я не мог, хорошо, хоть массажом удавалось заниматься, чтобы не растерять клиентов. За время следствия онкоцентр снова заполнился больными. Более того, начались первые смертельные случаи. В ожидании суда, я продолжал массажировать и скупал доллары, благо это уже не считали преступлением. Хотя официально валютную статью не убрали из уголовного кодекса. Сергеевич тоже скучал, он шёл по делу свидетелем и понимал моё состояние.
Судьи, после некоторого раздумья, вернули уголовное дело на меня обратно в милицию для дальнейшего расследования. Сергеевич объяснил мне тем, что у председателя областного суда выявили опухоль на поздней стадии. Но время оправдательных приговоров пока не пришло, я и сам это знал. На моей старой памяти, оправдывать подсудимых судьи начали в начале-середине девяностых годов, после развала партийной системы. Дело милицейские следователи приняли к производству, но ничего по нему не делали. Даже подписку о невыезде с меня не сняли. Потому я продолжал заниматься массажем, его в уголовном деле никто не запрещал.