У меня челюсть отваливается. Нет, реально чувствую, как она падает вниз, и рот открывается сам собой.
Он все вычислил. По каким-то царапинам и грязной футболке. Как Шерлок Холмс.
И что теперь? Врать дальше? Признаться? Выпрыгнуть из машины на ходу?
Последнее отпадает — мы едем под сотню, размажет по асфальту.
Глава 6.
— Родители довели?
Киваю. Больше делать нечего — кивать да молчать.
В горле першит от невысказанных слов. Они там копятся, наслаиваются друг на друга пластами. Про Демида Аркадьевича. Про свадьбу через месяц. Про папины семьсот миллионов долга. Про то, как мама отвернулась к окну и теребила свои вечные жемчуга, пока папа продавал меня оптом.
Но зачем? Зачем грузить незнакомого мужика своими проблемами? Пусть думает, что я обычная избалованная дурочка. Сбежала от родителей назло.
— Решила показать характер. Типа вот вам, получите.
Снова киваю.
— Охренительный план. Особенно финал — одна, ночью, на федералке.
Резко поворачиваю голову, уже готова выплюнуть что-нибудь едкое. Но он даже не смотрит на меня. Профиль каменный, взгляд прикован к дороге. Никакого сарказма в голосе — просто факт. Как "на улице темно" или "вода мокрая".
Откашливаюсь.
— Времени думать не было. Папа вчера вечером... — замолкаю. Чуть не ляпнула про свадьбу. — Короче, неважно. Схватила рюкзак и свалила. Всё.
Тишина обрушивается на салон. В животе всё сжимается в тугой узел размером с кулак. Блин, ну скажи что-нибудь! Хоть обругай за тупость, хоть посмейся. Это молчание хуже любых слов.
Может, остановится прямо сейчас? Откроет дверь и скажет — вали отсюда, психованная малолетка. Или развернется, отвезет обратно папе. "Забирайте свою дочь".
— До Екатеринбурга довезу. Дальше сама разбирайся.
Выдыхаю так резко, что в легких что-то щелкает. Господи, спасибо! Довезет! Не бросит!
— Спасибо! — слова вырываются потоком. — Серьезно, я понимаю, что испортила тебе планы, что...
— Только учти.
Обрываюсь на полуслове.
— Если окажется, что ты несовершеннолетняя, и меня загребут за совращение — я тебя в фарш превращу. Ясно?
В груди что-то обрывается.
— Мне двадцать два!
Демонстративно отворачиваюсь к окну. Пусть знает — обиделась. И вообще, какого черта он решил, что я малолетка? Из-за роста? Из-за плоской груди? Или потому что веду себя как...
Как ребенок. Блин.
Через минуту попа начинает неметь. Этот пакет подо мной шуршит при каждом движении. Ерзаю, пытаюсь устроиться поудобнее. Может, извиниться? Сказать что-нибудь? Но что именно? "Прости, что выгляжу как школьница"?
Молчание давит на барабанные перепонки. Внутри всё чешется — слова рвутся наружу, скребутся в горле, щекочут язык.
— В бардачке вода есть. И салфетки. Лицо протри, ты как шахтер после смены.
Тянусь к бардачку. Защелка тугая, дергаю сильнее. Крышка отлетает, салфетки веером разлетаются по салону. Ловлю их в воздухе — одну, вторую, третья шлепается мне на колени. А бутылка с водой, зараза, катится под ноги.
— Блин, сейчас!
Ныряю вниз. Ремень безопасности врезается в шею, душит. Расстегиваю его, лезу глубже. Где эта чертова бутылка? Шарю рукой под сиденьем. Пыль, какая-то бумажка, монетка... А, вот она!
Выныриваю с добычей, довольная как слон. Крышка никак не поддается — пальцы дрожат, скользят. Наконец!
Первый глоток — ледяной рай. Вода обжигает пересохшее горло, растекается по пищеводу холодной змеей. Пью жадно, захлебываясь. Часть выливается на подбородок, капает на футболку.
— Спасибо, — вытираю рот ладонью. — Я думала, всё, конец. Обезвоживание, смерть в муках. Хотя вообще-то человек может три дня без воды. Это я в школе проходила. Или в интернете читала? Не помню. А верблюды вообще неделями могут! У них в горбах запасы... Стоп, там же жир? Или всё-таки вода? Черт, вечно всё путаю...
Хватаю салфетку, тру лицо. В зеркальце на козырьке вижу себя — щека в грязных разводах, под глазом чернота.
— Господи, я как бомжиха! — трут щеку яростнее. — Ты небось думал — какую дуру подобрал. Спасибо, конечно, что подобрал, а то бы я там до утра торчала, потом...
ВИЗГ!
Меня швыряет вперед. Ладони упираются в приборную панель.
— Что?! Что случилось?! Собака?! Лось?! Мы кого-то переехали?!
Он медленно, очень медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. Долго. Пристально. Так, что хочется съежиться и спрятаться под сиденье.
— Мила.
Одно слово. Но интонация... Господи, от этой интонации хочется извиниться за всё. За то, что родилась. За то, что дышу. За то, что существую.
— А? Что? Да?
— Два варианта. Либо затыкаешься на три часа. Либо выметаешься прямо сейчас.