Три часа молчать? ТРИ ЧАСА?! Это же... это же физически невозможно!
— Слушай, я понимаю, болтаю много. Но это нервы! Защитная реакция! Когда человек в стрессе, вербализация помогает снизить уровень кортизола, это научный факт! Я статью читала...
Щелк.
Он нажимает кнопку. Все замки в машине разблокируются с противным лязгом.
Блин-блин-блин!
— Всё! Молчу! — машу руками как ненормальная. — Клянусь мамой! Папой! Бабушкой! Кем хочешь клянусь!
Демонстративно зажимаю рот ладонью. Потом изображаю, как застегиваю на губах молнию. Для убедительности еще и замок вешаю. И ключ выбрасываю. Пантомима идиотская, но другого способа показать серьезность намерений у меня нет.
Левая бровь у него медленно ползет вверх.
— Три часа. Ни единого звука. Пискнешь — пойдешь пешком. Усекла?
Киваю. Так яростно, что волосы хлещут по лицу. Кивай-кивай-кивай. Я теперь профессиональный кивальщик.
Машина трогается. Откидываюсь на спинку, смотрю на часы. 2:47 ночи. Значит, молчать до 5:47. Три часа. Сто восемьдесят минут. Десять тысяч восемьсот секунд.
Начинаю считать. Один крокодильчик, два крокодильчика... Почему крокодильчики? Глупо же. Один бегемотик, два бегемотика... Еще глупее.
Боже, прошло всего тридцать секунд, а у меня уже челюсть сводит от невысказанных слов. Они там копятся, бурлят, рвутся наружу.
Скашиваю глаза на Диму. Он сидит расслабленно, одна рука на руле, вторая на подлокотнике. Наверное, обожает тишину. Из тех, кто медитирует по утрам и находит дзен в молчании.
А я с ума схожу без звуков. Дома вечно телевизор работал фоном. Или музыка. Или я сама с собой разговаривала — это Мария Петровна называла "барышня опять беседы с невидимками ведет".
— Прекрати таращиться.
Подпрыгиваю. Он даже не смотрит на меня! Глаза на дорогу, руки на руле. Откуда знает?!
Отворачиваюсь к окну. Уши горят. Ну пялилась немного, и что такого? Не голого же разглядывала.
Пятая точка затекает. Этот дурацкий пакет подо мной хрустит. Пытаюсь устроиться поудобнее. Тихонько, незаметно...
— Не ерзай.
Да что ж такое!
Замираю. Сижу как статуя. Как манекен. Как труп.
2:51.
Четыре минуты прошло. ЧЕТЫРЕ! Это какое-то искривление пространственно-временного континуума!
Закрываю глаза. Может, поспать? Считаю овечек. Одна овечка прыгает через забор. Вторая. Третья застряла — толстая слишком. Четвертая её подталкивает...
УРРРРРРРРРРР!
Глаза распахиваются. Хватаюсь за живот, пытаюсь заглушить это безобразие.
УРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР!
Еще громче! Сворачиваюсь клубком. Может, если прижать колени к животу, он заткнется?
УРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР!
Нет, не затыкается. Наоборот, теперь еще и булькает!
— На заправке остановимся. Накормлю.
Что?!
НАКОРМИТ!
Он сказал НАКОРМИТ!
Внутри всё взрывается фейерверком счастья. Хочется закричать, запеть, заплясать! Еда! Будет еда! Святая благословенная еда!
Рот открывается сказать спасибо. Вспоминаю про обет молчания. Захлопываю обратно.
Киваю. Так радостно, что, кажется, голова сейчас отвалится.
СПАСИБО-СПАСИБО-СПАСИБО!
Даже если он не слышит, Вселенная услышит. Бог услышит. Желудок точно услышал — заурчал одобрительно.
Господи, пусть эта заправка будет через пять минут. Нет, через три. Нет, прямо за поворотом!
Глава 7.
Демид
Притормаживаю у колонки номер три. Мотор еще урчит, а пассажирская дверь уже распахивается.
— Господи, наконец-то! Я сейчас лопну!
Мила буквально вываливается наружу. Левая нога цепляется за порог, подворачивается на выбоине в асфальте. Лицо мгновенно меняется. Вижу, как она закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать стон. Хватается за бок джипа, костяшки белеют от напряжения.
— Черт-черт-черт... — шипит сквозь зубы. — Черт подери эту ногу!
И все равно упрямо ковыляет к зданию. Походка получается нелепая. При каждом подскоке футболка задирается, обнажая полоску кожи над поясом джинсов. Белая, почти прозрачная. Две симметричные ямочки на пояснице, как будто кто-то аккуратно вдавил туда большие пальцы.
Выхожу из машины. Ночной воздух обрушивается на разгоряченное лицо ледяной пощечиной. В легких что-то щелкает от резкого перепада температур. Четыре часа в духоте салона, четыре часа дыхания одним воздухом с ней.
Растягиваю спину. Позвонки хрустят. Поясница ноет тупой, въедливой болью.
Старею, блядь. В тридцать шесть уже разваливаюсь.
У входа в магазин торчит охранник. Смотрит на Милу. Нет, не смотрит — раздевает взглядом. Глазки масляные, язык по губам прошелся.