— Два сэндвича, — обрываю допрос. — Хот-дог. И что она еще захочет.
Мила разворачивается ко мне. На лице такой восторг, будто я ей "Майбах" подарил.
— Правда?! Два можно?! И хот-дог?! Ты же сказал "бери что хочешь", но я думала это такое выражение... фигура речи... типа "будь как дома" – никто же не имеет в виду, что можно в трусах ходить и ковыряться в носу! Ты серьезно?!
— Я обычно говорю то, что думаю.
— Ты лучший! — и вдруг хватает меня за руку, сжимает. — Лучший-лучший-лучший!
Ее ладонь горячая, влажная от волнения. Мелкая, в моей теряется полностью. Отдергиваю руку резко. Она сразу отскакивает.
— Я... я дальше пойду. Еще посмотрю.
И срывается к стеллажу с шоколадками. Останавливается, замирает. Глаза бегают по полкам.
— Сникерс, — хватает батончик. — Обожаю сникерс. Хотя орехи в зубах застревают... Зато сытный. А вот баунти, — берет второй. — Кокос не очень люблю, но шоколад компенсирует! О, кит-кат! — третий. — Слышишь этот хруст? Это же кайф! Чистый, неразбавленный кайф!
В руках уже целая гора. Прижимает добычу к груди, тянется за очередной шоколадкой. Верхняя выскальзывает, падает. Наклоняется — вся конструкция рассыпается веером по полу.
— Блин! Черт! — падает на колени, начинает собирать. — Простите-простите-простите!
На четвереньках ползает между стеллажами, собирает шоколадки. При каждом движении морщится. Но упорно продолжает охоту за сникерсами и кит-катами.
Валентина смеется:
— Ничего страшного, милая. Бывает. Возьми-ка лучше корзинку, вон там у входа стоят.
— Корзинка! — вскакивает. — Точно! Как я не догадалась!
Сгребает шоколадки, хромает за корзиной. По пути хватает еще орешки, печенье, жвачку. Корзина наполняется с космической скоростью.
— Напитки! Где напитки?
К холодильникам движется странной походкой.
— Кола... фу, одна химия. Спрайт... то же самое. О! Молочные коктейли! Клубничный! Ванильный! Шоколадного нет? — заглядывает глубже в холодильник. — Как нет шоколадного?
Поворачивается ко мне с бутылками:
— Какой брать? Или оба? Можно оба?
— Бери оба, — говорю устало.
Нужен кофе. Срочно. Иначе я ее придушу.
Нажимаю кнопку двойного эспрессо. Машина оживает с привычным урчанием. Помол, шипение пара, журчание.
Мила тем временем грабит магазин. Два коктейля, сок ("Яблочный! Натуральный! Ну, почти..."), вода ("А вдруг в пустыне застрянем?"), еще какая-то ерунда.
Кофе готов. Обжигающий. Опрокидываю залпом, горло привычное, даже не морщусь.
У кассы Валентина выкладывает Милины сокровища.
— Девушка голодная, — констатирует с материнской улыбкой.
— Умираю просто, — Мила кивает. — Последний раз ела... даже не помню когда.
— Ай-яй-яй! Нельзя так! Молодому организму нужно регулярное питание!
— Моя бабушка то же самое говорила! — восклицает. — Вы прямо как она! Даже интонация похожая! И руками так же всплескиваете! Вы случайно не из Рязани?
Блядь, сейчас начнут родословную выяснять.
— Обезболивающее есть? — обрываю.
— А что болит? — Валентина мгновенно становится серьезной.
— Нога немного, — Мила машет рукой как бы между делом. — Ерунда! Само пройдет!
— Ерунда, из-за которой ты как хромая утка ходишь.
Она надувает губы, но спорить не решается.
Продавщица ныряет под прилавок, шуршит там коробками:
— Вот! Кетанов — лучшее от острой боли! И мазь троксевазин от отеков! У меня внучка гимнастикой занимается, постоянно что-то тянет, без этого никак!
Плачу. Мила пялится на чек, шевелит губами, считает:
— Три тысячи двести семьдесят... Я запомню!
Хватаю пакеты. Тяжелые — килограмма четыре точно. Мила тянется забрать их.
— Я сама понесу! — пытается выхватить. — Я не инвалид! У меня просто нога немного... не работает. Но руки же работают!
— Иди к машине, открой дверь.
Надувает губы еще сильнее, но слушается. У выхода оборачивается, машет Валентине:
— Спасибо вам огромное! Вы супер! И прическа у вас обалденная! Как у настоящей звезды восьмидесятых!
Валентина расцветает, поправляет свой начес:
— Ой, да что ты, милая! Старая мода уже!
— Неправда! Вам очень идет! Вы как... как Алла Пугачева! Только красивее! И моложе! И вообще лучше! У вас муж наверное счастливчик! Каждый день такую красоту видит!
Комплименты начесу из восьмидесятых?
Но работает. Валентина млеет, щеки розовеют под слоем румян. Даже охранник, который все это время пялился на задницу Милы, теперь улыбается и придерживает дверь.